Книга Бездна с мягкими стенами, страница 101 – Анна и Сергей Литвиновы

Только последнее, с координатами места встречи, пока оставалось.

Она быстро скопировала адрес, а через несколько секунд и это послание было уничтожено.

— Да что за фигня происходит! – в отчаянии воскликнула Инга. – Пусть объяснит хотя бы!

Набрала номер, с которого пришли послания, но механический голос ей сообщил, что абонент не в сети.

— Никуда я не пойду! – заорала она.

Кот вздрогнул, распахнул сонные глаза.

А Инга немедленно кинулась переодеваться.

Никогда прежде он не испытывал подобного отчаяния.

Мальчишка лежал без сознания у его ног. Глеб Глебович вытирал влажной салфеткой пот с лица. Комната разгромлена: на стене потеки от чая, на полу вперемешку осколки, пустой шприц и нож. Нож, которым его хотел убить собственный сын.

Эрик последний раз плакал, когда слетел в ГИТИСе с третьего тура. Тогда и дал зарок: отныне он, мужчина, будет рыдать, только если нужно для роли. Слово держал. Но сейчас заставить себя остановиться не мог: соленая влага текла по щекам против воли.

Глеб Глебович отшвырнул салфетку. Молча подошел к холодильнику. Достал бутылку. Налил (рука не дрожала) рюмку точно по ободок. Протянул:

— Пей.

— У меня смена… – слабо запротестовал Эрик.

— Пей, я сказал, – впервые перешел на «ты» психиатр.

Шелепихин послушался.

Мальчишка на полу пошевелился, слабо застонал.

Что за оскал у судьбы! Впервые увидеть своего взрослого сына и в тот же день убедиться, что тот действительно неизлечимо болен!

— Перенесите его, пожалуйста, в гостиную. На диван. – Глеб Глебович снова вернулся к вежливому выканью.

Эрик медлил. Врач добавил:

— Не волнуйтесь. Он вам ничего не сделает больше.

— Да не боюсь я! Глеб Глебович… это навсегда? Пожизненно?

Психиатр нахмурился:

— Любой врач вам скажет: это острый психоз. На фоне, вероятней всего, параноидной шизофрении. Диагноз тяжелый.

Эрик закрыл лицо руками. А Глеб Глебович осторожно добавил:

— Не хотелось бы давать вам ложную надежду. Но давайте прежде кое-что проверим.

Лиля всегда старалась держаться подальше от полицейских. Когда пару раз звали понятой или предлагали в присяжные, отказывалась категорически. Если не считать редких разборок с гаишниками, впервые столкнулась с правосудием лишь сейчас, когда Филипп накосячил. И пришла в ужас. Кто смеет говорить, будто у нас в стране – презумпция невиновности? Лично с ней все время разговаривали, как будто не сомневались: она дала сыну доступ к сейфу с охотничьим ружьем. За тухлую рыбу на балконе у врача три года в колонии обещали. Пытались обвинить в том, будто наняла бандитов, чтобы отомстить санитару. И сейчас тоже стали давить:

— Вы знаете, где сын! Лучше скажите по-хорошему!

И чем упрямее Лиля повторяла, что всю ночь провела на работе и с Филиппом даже не разговаривала, тем громче на нее орали.

Но предъявить оказалось нечего.

Телефон она показала сама: никаких звонков.

И со съемочной площадки не отлучалась.

По идее бы надо – разрыдаться, отыгрывать недоумение, отчаяние и ужас. Однако Лиля не была актрисой. Поэтому тупо повторяла:

— Я ничем не могу вам помочь.

— А ты хочешь? – Оперативник или кто он там легко перешел на «ты».

— А ты бы стал – собственного сына сдавать? – не выдержала.

Собеседник завел бодягу, что несомненно и что в подобной ситуации лучше сразу явиться с повинной. Она саркастически рассмеялась.