Книга Готикана, страница 57 – РуНикс

— Да? На дикого ты совсем не похож.

Уголок его губ дрогнул, а глаза одарили пылким взглядом.

— Ты плохо меня знаешь, вороненок.

Она почувствовала, как кожу обдало жаром, несмотря даже на прохладный ветер, дувший ей в лицо.

— Ты подаешь мне противоречивые сигналы, ты в курсе? – тихо сказала она. – Когда ты говоришь мне подобные вещи – это одно. Когда предупреждаешь, чтобы держалась от тебя подальше – это другое. Тебе пора определиться, чего ты от меня хочешь.

Его ответ был не таким, какой она ожидала.

Он усмехнулся; звук был глубоким и мягким, но с ноткой прохлады.

— Кому адресовано письмо? – спросил он, меняя тему и выходя на очередной опасный поворот.

Корвина взглянула на конверт, а потом посмотрела в окно на темнеющее небо.

— Моей матери.

Она почувствовала, что он бросил на нее взгляд, который она не смогла разобрать.

— В твоем личном деле сказано, что твои родители недоступны для связи. Обычно это означает, что они мертвы.

Корвина в удивлении на него глянула.

— Ты читал мое личное дело?

Вад пожал плечами.

— Я же говорил, что счел тебя необычной. Так как же это письмо может быть адресовано твоей матери, если ее нет?

Корвина почувствовала, как сдавило горло, и сцепила пальцы в замок, размышляя, могла ли она рассказать ему и стоило ли это делать. Всю свою жизнь она была одна и никогда никому не открывалась по собственной воле. Корвина привыкла к этому. Но по какой-то причине она хотела открыться ему, хотела, чтобы он сохранил ее тайны. В конце концов, она не знала об этом мужчине ничего, кроме того, что он играл самую красивую музыку, какую она только слышала, был очень умен и целовал ее так, будто желал и лелеять ее, и растлить.

— Если скажу тебе, – она проглотила ком в горле, – это останется между нами?

Он молчал, пока они проезжали еще один поворот, а потом покосился на нее.

— Все, о чем мы говорим, останется между нами.

Корвина замерла, уловив скрытый смысл его слов: «когда они одни», «все, о чем они говорят» – все это указывало на нечто большее. Она не понимала, правда ли в них крылся такой посыл или же она додумывала лишнего. Но, как она заметила, Вад был из тех, кто осторожен в своих словах. Он не лгал ей открыто, и чутье велело ей поддаться.

— Моя мать жива, но недоступна, – сказала она, водя кончиком пальца по конверту. – Она в психиатрическом учреждении.

Она почувствовала, что Вад снова взглянул на нее.

— Почему?

Корвина моргнула, не желая признаваться во всем прямо сейчас, но и лгать ему тоже не хотела.

— Она не в состоянии жить самостоятельно. Ей необходимо постоянное наблюдение, – она открыла ему половину правды.

На краткий миг наступило молчание, а потом он тихо спросил:

— Она когда-нибудь причиняла тебе вред?

— Нет! – Корвина подняла взгляд, рьяно отрицая даже саму мысль об этом. – Господи, никогда. Мама скорее покончила бы с собой, чем причинила мне вред. Она даже пыталась это сделать.

— И как давно она в этом учреждении?

Корвина закрыла глаза.

— Три года и восемь месяцев.

Боже, как же она скучала по маме. Скучала по запаху земли и шалфея и всему, что ассоциировалось с любовью. Скучала по еде, которую она выращивала сама. Скучала по тому, как разливала воск по банкам. Пускай мама не разговаривала с ней, но Корвина никогда не сомневалась в том, что они любят друг друга. И ей этого не хватало.