Книга Ленты и ножи, страница 11 – Елена Сокол

Выйдя, я первым делом бросаю взгляд на дом напротив. Все знают, что скрывается за этим скромным фасадом. Отец говорит, что там живет Антихрист. Мать запрещает нам с сестрами смотреть в его окна, ведь дьявол не дремлет – он искушает нас каждую секунду. Но все, что я вижу, это неустроенная женщина средних лет по имени Надя. Вечерами к ней приходят мужчины. Озираются по сторонам прежде, чем войти. Остаются ненадолго, выходят довольными.

Мне нравится думать, что она, как и я, просто жертва обстоятельств. Или мужской хитрости и власти. Этот мир вообще заточен под мужчин, и женщинам часто приходится принимать правила игры, чтобы выжить.

Уже отойдя от дома на пару десятков метров, я оборачиваюсь. Вдоль красных кирпичных стен скользит фигура – парень в темных джинсах, черной куртке и низко надвинутом на лицо капюшоне. Он вроде молодой. Я делаю этот вывод, наблюдая за его походкой. Она осторожная, но легкая. Я бы даже сказала, уверенная. Но вот лица не видно. Он смотрит себе под ноги.

Останавливается у Надиного дома. Короткий стук в дверь, и та отворяется, затягивая внутрь его темный силуэт.

Интересно. Я прежде не видела, чтобы к соседке захаживали молодые клиенты. Мне хочется рассмотреть его ближе. И я ухожу, с трудом поборов в себе желание вернуться и заглянуть в окна ее дома.

По пути в церковно-приходскую гимназию при костеле Святого Миколая я сворачиваю к стадиону местного колледжа, чтобы пару минут постоять у забора и понаблюдать за сверстниками, у которых нормальная жизнь. Я тоже когда-то нормально одевалась, вела соцсети и вот так смеялась, сидя с подругами на скамье в школьном дворике. Несколько раз даже сбегала из дома на вечеринки к друзьям, пробовала алкоголь и сигареты.

Я не была популярной девчонкой. У меня было не особо много друзей, но они хотя бы были. А в Эльблонге вообще никого. В моем классе в гимназии учатся одни девушки, и у нас с ними не так уж много общих тем.

Сейчас я наблюдаю за теми, у кого есть настоящая жизнь. Они свободны. Нас разделяет забор, но кажется, будто мы из разных вселенных. Мне хочется быть как они. Там, среди них, мое место. Но, подавив в себе этот проблеск желания, я отправляюсь на учебу.

— Эй, монашка! Ты из какого века? – орет мне какой-то парень.

Я бросаю на него взгляд. Он симпатичный.

— Покажешь, что у тебя под юбкой? – смеется парень.

Они все одинаковые. Но я ловлю себя на мысли, что показала бы ему что угодно, если бы он увез меня отсюда на своей потрепанной «Вольво».

— Отстань от нее, – хлопает его по плечу друг, – она из гимназии.

— Говорят, девчонки из гимназии трахаются лучше всех, – ржет тот, не сводя с меня взгляда.

Я ухожу, чувствуя, как чертовы ленты, словно поводья, тянут меня на дно. Корни волос трещат от боли – так сильно мать затянула косы. Словно это была удавка или пояс верности, призванный уберечь меня от новых ошибок. Ее можно было понять. В их с отцом представлении у человека могло быть лишь два жизненных ориентира – семья и вера. Если появлялись какие-то другие интересы, их следовало немедленно выжечь из сознания. Физической болью и молитвой.

Со мной нужно было что-то делать. Ведь я отбилась от рук, попала в ловушку, расставленную дьяволом. Они искренне верили, что спасают меня. Но ни один из них даже не задумывался, что я чувствую на самом деле.