Книга Рассказы, страница 905 – Тим Каррэн

— Убирайся… из моего дома, — выдохнула Гейл; горло саднило, будто его песком натерли. — УБИРАЙСЯ ИЗ МОЕГО ГРЕБАНОГО ДОМА!

Он закрыл свою книгу, и ловким движением руки она исчезла.

— Ах, твои материнские защитные инстинкты оскорблены. Ну, этого мы допустить не можем. Ты хочешь бежать и искать помощь? Беги. Ничто тебя здесь не держит. Ищи помощи! Зови полицию, соседей и крестьян с факелами! Я подожду… и когда ты примешь свое поражение, тогда мы и приступим к делу.

* * *

Гейл не вскочила с дивана — она буквально взлетела.

Она взмыла в воздух, ушибла колено о журнальный столик, споткнулась, упала и поползла к двери, а затем и на крыльцо. Она вскочила на ноги, сбегая по ступенькам… в мир кладбищенской тишины. Ничто не двигалось, ничто не шевелилось. Не было даже ветерка. Кардиналы не пели в деревьях, пчелы не жужжали среди гамамелиса и крокусов. Ни машин, ни лая собак, никакого движения.

Кошмар, я в ловушке кошмара.

Но если это действительно был кошмар, то особый вид трехмерного кошмара с абсолютной физической реальностью. Ее разум спотыкался, пытаясь осмыслить происходящее, пытаясь вписать это в какую-то здравую перспективу, и с треском проваливался. Она остановилась на тротуаре, в панике, бессильная и совершенно беспомощная. Она не знала, что делать. Этот мир неживой, — услышала она голос в своей голове. — Его забальзамировали. И сама эта мысль пробежала холодными мурашками по позвоночнику и рукам. Это было, конечно, нелепо, но сама идея упорно держалась. Ничто не казалось правильным, ничто не чувствовалось правильным. Даже дома вдоль улицы выглядели как-то… не так. Почти как слегка расфокусированные фотографии. Солнце над головой тоже изменилось. Оно было желтым, как гноящаяся рана.

Двигайся!

Да, вот что нужно. Она бросилась к соседнему дому Джейкобсов. Старый Гил обычно сидит на крыльце в кресле-качалке, читая газету, а Джинн на кухне, вероятно, готовит какое-нибудь угощение, которое возьмет с собой сегодня вечером, сидя с Кэссиди и Кэйденом. Гейл была в этом уверена и не ошиблась. Гил действительно сидел в своем кресле-качалке, сжимая в руках газету… но его голова лежала на маленьком столике рядом, рот застыл в мучительной гримасе, один глаз заплыл, другой был открыт в стеклянном ужасе. Кровь пятнала его лицо, как веснушки. И как бы это ни было ужасно, возможно, еще хуже было то, что его обезглавленное тело все раскачивалось вперед-назад, вперед-назад в кресле со зловещим ритмом.

Подавив крик, Гейл, спотыкаясь, побрела через двор, выкрикивая:

— ЕСТЬ КТО-НИБУДЬ?! КТО-НИБУДЬ?!

Затем она перебежала улицу, заметив мистера Файстера, склонившегося над тщательно подстриженными кустами самшита. Она звала его по имени снова и снова, подбегая к нему, но он не двигался, и чем ближе она подходила, тем сильнее нарастало чувство леденящего ужаса в животе. Подождите… он двигался. Он стрижет, усердно занимаясь своим садом, как обычно.

— О… Господи, — сказала она, приблизившись к нему.

Как и мистер Роджерс, он был без головы, но это не мешало ему кромсать свои кусты. Без глаз, которые могли бы направлять его, он уродовал их, выстригая неровные куски.

В этот момент Гейл закричала.

Она попятилась, боясь, что мистер Файстер обратит на нее внимание и сделает с ней то же, что и с его любимыми кустами. Чик-чик-чик, — работал он. Гейл вышла, спотыкаясь, на тротуар, все, казалось, разлеталось на части в ее голове, и тут она увидела, что по дорожке кто-то идет. Это был Джим Канг из соседнего квартала, местный извращенец. Неженатый и нежеланный, он пялился на каждую женщину в округе. И ни для кого не было секретом, что он каждый день подсматривал из-за жалюзи, как проходят мимо старшеклассницы. Однажды он что-то сказал длинноногой шестнадцатилетней дочери Барта Блейзера, Шайле. Что именно — никто не знал. Знали только, что Барт ворвался к нему и ударил Канга по лицу, и все слышали, как он сказал: В следующий раз я тебе яйца отрежу.