Книга Рассказы, страница 528 – Тим Каррэн

Но близнец Вайзе был еще хуже.

Спиной к ним, она медленно повернулась с почти механической жесткостью.

— Сукина дочь, — прошептал Орхейн.

Она была совершенно обнажена, ее кожа была невероятно белой и блестящей, как маслянистая резина. Это резко контрастировало с кровью, размазанной по ее грудям, капающей с подбородка лентами. Она выглядела почти черной по сравнению с ее плотью. Она забралась в шкаф с кровью, умудрилась вскрыть не менее дюжины мешков с гемо-синтезатором, и прямо в этот момент она держала один из них у губ, высасывая его досуха с отвратительным писклявым звуком, похожим на то, как ребенок через трубочку высасывает последние капли сока. Она увидела посетителей и медленно пошла к ним, наступив на вакуумный мешок с плазмой, который лопнул и разбрызгал содержимое по полу.

Орхейн обнаружил, что у него в руке пульсар.

Он не помнил, как взял его. Он поднял его, дал большому пальцу зависнуть над спусковой кнопкой. Он попытался заговорить, но голос застрял в горле, словно он пытался говорить сквозь сгусток жира.

— Ты… кто бы ты ни был, стой там, не подходи…

Вайзе-нечто остановилась, наклонив голову, как щенок. Но эффект не был ни милым, ни невинным. Пряди темных волос свисали на ее клоунски-белое лицо спиралями, как спаривающиеся змеи. А глаза… черные, бездонные туманности, усеянные серебром. Зрачков не было, только эта блестящая чернота. Она/оно издала сердитое шипение, остановилась, а затем начала смеяться глухим карканьем, от которого у экипажа по коже побежали мурашки.

— Сожги ее, — сказал Хакстеп, его кровь кипела, как у селянина, жаждущего смерти ведьмы.

В этот конкретный момент он думал не совсем здраво. Такие вещи, как сострадание и милосердие, стали для него абстрактными и непостижимыми. Он видел только ведьму и в ней — безграничный грех и разложение.

— Нет, давайте возьмем ее, — сказал Орхейн.

Они начали окружать ее, запах крови вызывал у многих тошноту. Орхейн медленно приближался к ней, Хакстеп и Цумада заходили сзади. Пак и Креган — с боков. Вайзе осталась у двери, не в силах пошевелиться, а Дал был в шоке.

Вайзе-нечто снова наклонила голову, казалось, почти забавляясь. Она оскалилась, и серый червяк языка скользнул по зубам. На шее висело ожерелье из крови, с губ свисали ленты.

— Сейчас, — сказал Орхейн.

Они бросились на нее, и она больше не забавлялась. Ее лицо сжалось в плотную маску, губы оскалились, обнажив зубы. В этом лице была ненависть, но не человеческая. Та была бессильна по сравнению с этой. Эта ненависть была древней и чуждой, той ненавистью, что рождается в холодном космосе и выносится ядовитыми реками по черным межгалактическим сточным канавам.

Орхейн добрался до нее первым.

Она словно притянула его, притворяясь, что не замечает его вторжения, а затем набросилась на него с невероятной скоростью. Ее пальцы стали крючьями, а ногти — бритвами. Прежде чем он успел схватить ее, эти пальцы исполосовали его лицо в дюжину кровоточащих ран. Вскрикнув, он отпустил ее плечо, закрывая лицо. Он поскользнулся в крови и упал на задницу с коротким воплем. Но трудно было сказать, было ли это от боли, от удивления или просто от ощущения ее плоти. Потому что ее плоть не была похожа на плоть, а скорее на пластиковую мембрану, под которой извивались и щелкали какие-то кабели. Она была горячей, лихорадочной, отвратительной.