Книга Замок из дождя, страница 17 – Сеславия Северэлла

— Опомнись. Или ты хочешь, чтобы её постигла учесть моей жены и твоей родной сестры?

— Не пугай меня. Никем не доказано, что граф уморил твою жену, ты сам виноват в её гибели! Служба для тебя была важнее Зинаиды и её здоровья. И, пожалуй, я все расскажу Лизе.

— О чем ты можешь ей сказать? – Панютин был сильно обеспокоен.

— Пусть знает, что дуэль то была не одна, и что на второй дуэли наш Панютин убил своего противника.

Женщина раздраженная, вскочила на лошадь, и понеслась вперед.

— Ирина! Стой! Ирина, я мстил за Сашу! – тихо произнес Петр. – Я мстил за друга ....

Мужчина не знал, что предпринять для защиты той, кого он так сильно любил все эти годы.

Прошло несколько дней. Панютин с Елизаровым разъехались по казенным делам. После всех разговоров Эльза долго не показывалась у Ирины, отпуская туда одного Евгения. Она бродила между кустов шиповника, размышляя о странном заговоре молчания. Вся эта история стала ей порядком надоедать. Ей хотелось поскорее получить ответы на все свои вопросы. За Эльзой шла пожилая женщина. Это была Аграфена няня и домоправительница. Имения отнимали у Левиной столько времени и сил, что на дворню^[22] ничего не оставалось, а няня было хорошей помощницей.

— Барыня, дворня бает, что-Женечка-то оженится скоро.

— Чу. Язык без костей.

— Так матушка, обидно нашим, – продолжала Аграфена.

— Отчего? – Левина остановилась.

— Княжна-то Юлия басурманка.

— Как так? – не поняла баронесса.

— Так и не православная.

— Откуда знаешь?

— Так среди челяди слухи ходят, что церкви избегает, а по вечерам сядет за стол блюдце пред собой положит, книгу какую-то и давай по-тарабарски бубнить, а потом сильно плачет, чисто на слезы вся исходит.

— И глупа же ты, Аграфена, всякую дурь в дом несешь, челядь наша всякое может придумать.

— Дурь то может она и дурь, а вот которую ночь младой граф под вашими окнами вздыхает.

— Углядела, – Эльза озорно улыбнулась, – жалко его. Мается от своих мечтаний, не спит, – Эльза сорвала, веточку, слегка уколовшись.

— Мука мне с ним, няня, чистая мука. И любить не люблю, и прогнать не могу. Он мне напоминание о том, что я живая, и тоже когда-то молодой была. Хотя он дерзок бывает и слишком самовлюблен.

— А хочешь, сердце мое, я на него собак спущу. Отважу.

— Няня, … каких собак?

— Не злых. Чуть покусают и ладно, – Аграфена посмотрела на хозяйку своими добрыми глазами. Левина обняла старушку, и так ей захотелось тепла и заботы о себе, что женщина глубоко вздохнула.

— Пойдем, Аграфена, чай пить. Самовар уже, поди, закипел, – проговорила Эльза, думая о Павле.

Когда Панютин, оказался в Петербурге, он, недолго думая, разыскал дом графа Формера, что на углу Садовой улицы. Леонтий Потапович сидел в кресле посреди небольшого кабинета за столом и раскладывал пасьянс. Он любил это дамское занятие, успокаивающее нервы. За спиной хозяина висел огромный портрет молодого человека в драгунской форме с пулевым отверстием подле сердца, дорисованным и простреленным чей-то рукой. Петр Сергеевич вошел в кабинет решительно и без церемоний, оттолкнув слугу, пытавшегося преградить ему путь.

— Явился, наш доблестный защитник. Я ждал тебя, – без предисловий неожиданно произнес граф Формер, в глазах которого угрожающе заплясали огоньки ненависти, когда он в упор посмотрел на вошедшего Панютина. Рука Леонтия Потаповича выложила из ящика стола дуэльный пистолет, и демонстративно положила поверх пасьянса.