Книга Однажды, в давние времена…, страница 37 – Сиратори Каору

Как иногда странно жизнь поворачивается. Любое, самое, казалось бы, незначительное событие, просто дурацкая случайность может направить её совсем в другую сторону… Хотя тут, правда, во всём бабушка виновата: дался ей этот несносный Петька Скрыпник. «Такой хороший мальчик, лучше с ним дружить, чем с хулиганами всякими.» Хороший, ага. На скамейке под ивой «К+П» ножом вырезал — до самого лета их потом «женихом и невестой» дразнили. И чтоб после такого она его на день рожденья приглашать стала? Но бабушка ж хитрая, в последний момент выставила на стол парадный сервиз. Мол, ты большая уже девочка, во второй класс идёшь… Вот только чашка одна лишняя — как сразу не подумали? Надо было одиннадцать гостей звать. Позвони Петеньке, он ведь с тобой за одной партой сидит.

Через десять минут, наверно, уже тут был, схватил первое, что родители предложили. Книга — лучший подарок. Она даже не раскрыла её, пока гости не разошлись… А потом читала всю ночь — тайком, на балконе с фонариком — эти странные, непохожие ни на что стихи… И видела луну, встающую над снежной вершиной Фудзи, розовый в лучах утреннего солнца Замок белой цапли, печально опадающие после быстролётного цветения лепестки сакуры…

На плешке перед летним кинотеатром в этот неурочный час было пустынно. Окошечко кассы задвинуто фанеркой, на двери — огромный амбарный замок.

— Опять, значит, через балкон лезть, — как о чём-то, само собой разумеющемся, сообщил Андрей, скользнув глазами по афише.

— Почему? — Катя удивлённо подняла на него взгляд, отрешившись от своих воспоминаний.

— Потому что сеансы в десять, а в одиннадцать уже вход запирают. Остаётся, правда, дрыхнущий всю ночь сторож, но чем с ним связываться, проще, по-моему, так обойтись.

— А ты откуда всё это знаешь?

— У Севочки спросил. Им вчера говорили.

— Вот ты привыкнешь его так за глаза называть, а потом и ляпнешь нечаянно.

— Подумаешь. Главное, чтоб ты не ляпнула — а то Людочка тебе глазёнки-то повыцарапает.

— Сам дурак! — она рассмеялась и шутя огрела его пакетом пониже спины. — Пошли дальше. Всё равно путного ничего на этой неделе нет, старьё одно.

Дальше была только та самая танцплощадка — и впечатления на Катю она, мягко говоря, не произвела. Два столба с растянутой между ними проволокой, на которой болталась одинокая лампочка под жестяным абажуром. И на одном из них — допотопный громкоговоритель, помнящий, судя по виду, ещё сводки Левитана. Понятно, почему сюда даже билеты не продают.

— Ну и ладно, чёрт с ним, — Андрей, должно быть, заметил, как скривились её губы. — Под «Осенний сон» танцевать.

— Нет, почему… Можно и сходить разок, на пробу. Да хоть прямо сегодня. Не понравится — уйти ж никто не мешает. И чем тебе «Осенний сон» не угодил? Ты его вообще узнаешь, если услышишь?

— Что значит, узнаешь? «С берёз неслышен, невесом…» Или как его там.

— Горе ты моё луковое. Это песня на стихи Исаковского. Ты их у меня ещё наизусть учить будешь. Вот специально вызову!

— Вредина, — скорчил он ей комичную рожу.

— Не вредина, а забочусь о твоём культурном росте, — самодовольно оскалилась Катя. — Чтоб запомнил, что «Осенний сон» — это старинный английский вальс. Его, между прочим, на «Титанике» играли, пока тонул — если не врут, конечно.

— Ну хорошо-о, хорошо-о, — с деланым занудством согласился Андрей, — посыпаю голову пеплом. В вальсах я не копенгаген. И вообще танцевать не умею.