Книга Советско-Вьетнамский роман, страница 147 – Андрей Фальков

— Думаете, будет большое сражение?

— Будет, – кивнул Шульц. – Американцы, пока не проиграют, за стол переговоров не сядут. Знаешь, кто должен должен окончательно сбить с них спесь?

Кашечкин промолчал.

— Ты. Вы с Рузаевым. И еще два десятка советских специалистов. Поэтому приказываю…

И тут дверь с грохотом распахнулась. На пороге стоял Рузаев.

— Здравия желаю, товарищ полковник! – твердо отрапортовал он.

— Здравствуйте! Вот, возвращаю вам подчиненного.

Рузаев подошел к Кашечкину, молча и крепко обнял его. С минуту они стояли молча, обнявшись. Грудь Кашечкина уколол новый орден.

— С наградой вас! – Кашечкин отстранился и посмотрел на рубиновую звезду.

— А, это! Да, я теперь при ордене.

— Заслуженно, заслуженно! – кивнул Шульц, – снова отличились! Теперь пленного взяли!

— Кстати, его допросили? – поинтересовался Рузаев.

— Ага, допросили! – Шульц усмехнулся, – потрясающая личность. Говорит только свое имя и табельный номер.

— Им так положено. В плену называть только свое имя. И ничего больше.

— Нет, – Шульц помотал головой, – этот бы и еще что-нибудь сказал, если бы знал!

— Почему вы так думаете?

— Да вот товарищ Тхи Лан его все же разговорил. Он и номер части назвал, и перемещения ее описал. А дальше ничего сказать не может. Где бой был, спрашиваем, у какой реки? Молчит.

— Скрывает?

— Нет! Не знает! Вообще географии не знает! Представьте себе, воюет во Вьетнаме, а в каком полушарии этот самый Вьетнам находится – не знает. Карту читать не умеет. Считать до ста и писать, конечно, может. А вот попросил я его 120 на 4 разделить, так это он уже затрудняется. Говорит, колледж не кончал.

— Может, притворяется? – удивился Рузаев, – может, с ним пожестче надо?

— Ну да, – снова усмехнулся Шульц, – конечно! Он тут, знаете, на что жалобу подал? На то, что его, американца, содержат так же, как местного жителя. Что паек у него не как у американского солдата, а как у солдата вьетнамского. А голодом морить пленных, мол, негуманно. Издевательства над пленными запрещены.

— А он дествительно голодает?

— Как мы с тобой. Получает нормальный паек риса и хлеба, и орет, что сдохнет без гамбургеров и колы. Вьетнамцам надоело его допрашивать, так они его и послали на восстановительные работы. Как мы немцев после войны. Пусть восстановит то, что разрушил. Знаешь ведь, что их пленные о зверствах вьетнамцев все уши прожужжали. Мол, работать их заставляют, как вьетнамских крестьян, и кормят, как сами вьетнамцы питаются. Жестокость чудовищная.

— Это называется трудовым воспитанием, – заметил Кашечкин.

— Теперь полковник Рузаев не только герой, но и воспитатель.

— Хотел я тут вам, Георгий Семенович, боевую задачу поставить, да, наверное, сейчас не время, – усмехнулся Шульц, – Этот юноша собирался вас поздравить.

— Добро, – кивнул Рузаев, – пошли ко мне. У меня немного жидкости осталось. Герман Генрихович, идемте с нами.

— Не могу, – развел руками Шульц, – меня полковник Тхи Лан дожидается. И опять об увеличении поставок говорить будет.

— Знаете что, – усмехнулся Рузаев, – у меня есть идея отвлекающего маневра. Тхи Лан не устоит…

* * *

Ровно через час в гостиничном номере Рузаева собрались четыре офицера, три советских и один вьетнамский. Они выпили. Сначала за орден Рузаева. Затем за то, чтобы орден получил Кашечкин. Затем закусили. Затем выпили за мир во всем мире. Затем еще раз закусили и снова налили.