Книга Полдень, XXI век, 2011 № 11, страница 33 – Юлия Зонис, Ина Голдин, Виталий Забирко, и др.

— В любой? – уточнил Морел.

— Именно, – кивнул цесарь. – Сами же знаете – сердце… или что там у стариков может отказать.

Морел на секунду прикрыл глаза. И продолжил тасовать колоду.

С эльфом они о происшедшем не говорили. Хоть Лотаря и удивляло, что Эрванн так помелочился: смерть завоевателя – против нескольких спокойных лет. Для Дивных, которые и столетия перешагивают, не заметив.

Но ведь за этим и пришел.

— Государь, – Морел аккуратно разложил оставшиеся четыре туза по меленьким цесарским картам, – вас уже называют спасителем Державы. Вы хотите, чтоб вас также именовали другом эльфов?

— Молчи, каналья, – тоскливо сказал Лотарь, снова продувшийся в прах.

Кое о чем Морел не знал – или не говорил, что знает. Звание друга эльфов Лотарь уже заслужил. После смерти цесарины, перерывая ее документы с праздничным нетерпением, как дочь роется тайком в материнской шкатулке для рукоделия, он нашел там доклад по «решению эльфийского вопроса», просмотренный и одобренный. Доклад, представленный молодым капитаном Морелом еще живой цесарине. И указ с размашистой матушкиной подписью. Указ пошел в печь, а на докладе он перечеркнул визу и написал: «Пересмотреть».

У Эрванна, однако, был свой взгляд на дружбу.

Как-то вечером они гуляли по саду; небо стало светло-серым, почти белым, и сгустившийся на горизонте закат казался кровью, вмерзшей в лед. Цесарь кутался в тяжелый плащ. Эльф, кажется, холода не чувствовал. Порой ему было интересно – каково ему здесь, пленником во дворце чужих, где никто не говорит на его языке? Порой хотелось спросить – кем был он раньше, была ли у него жена, была ли семья. Что за шрамы он прячет под неизменными нитяными перчатками.

— Я понимаю, Эрванн, между нашими народами сейчас слишком много ненависти, чтобы мы могли говорить о… о сотрудш гчеств е…

Он прервался, увидев, что эльф улыбается.

— Так ты думаешь, цесарь, что мы вас ненавидим? Какие же вы забавные, люди… Ненависть – это ваше чувство, столь же горячее, сколь и то, что вы называете любовью… и такое же недолговечное, оттого одно так легко переходит в другое… Будь мы способны на такое, нам было бы легче… Между нашими народами нет ненависти, цесарь.

— И все же, – сказал Лотарь, – ведь я исполнил твою просьбу, а ты – ты спас мне жизнь. Я не оставляю надежды когда-нибудь назвать тебя другом…

Эльф рассмеялся. В первый раз за время плена – по-настоящему. Лицо его, искаженное весельем, было ликом божества – того, которому лучше не рассказывать о своих планах. Раньше – раньше их называли дивным народом, веселым народом… Они плясали лунный танец и плели венки из любовной травы… Задолго до того, как появились люди; задолго до того, как люди затиснули их в резервации и обосновались на земле, которую глупо посчитали своей.

Они нас переживут, подумал Лотарь. Они для того все это и затеяли.

— Одни из вас говорят о дружбе, когда хотят подчинить себе других, иные – чтоб оправдать свое подчинение… Прости, цесарь, ты вырос среди рабов, тебе это привычно. Но никто из нас не будет служить тебе, какое бы оправдание ты для этого ни выдумал.

— Я могу приказать казнить тебя, – Лотарь самому себе показался капризным мальчишкой, озлившимся на няньку, мол, скажу матушке, и она тебя выгонит. – Я могу приказать выжечь ваши кварталы дотла.