Книга Невеста Обалуайе, страница 123 – Анастасия Дробина, Дэн Бенимана

На веранде воцарилось молчание. Эва боялась шевельнуться. Обалу рядом с ней превратился в статую. На лице Оба остались, казалось, одни широко раскрытые глаза.

— Если позволите, я могу рассказать об этом.

Негромкий, мягкий голос прозвучал с порога и в гнетущей тишине показался громом небесным. Эва обернулась, чуть не сбросив со стола пустую чашку. Её брат Ошумарэ стоял в дверях в своей обычной белой, слегка измятой майке и парусиновых шортах, босиком, со слегка взъерошенной со сна головой. Поймав испуганный взгляд сестры, он улыбнулся ей.

— Ошумарэ, сын Ошала? – сдержанно спросил Ироко. – Ты спас нас всех.

— Моё почтение, дон Ироко, – отозвался Марэ. – Простите, что прибыл вчера так поздно. Ещё минута-другая – и даже я не смог бы ничего сделать. Но как быть, если родной брат лжёт тебе? И не почувствуй я, в каком состоянии его аше и аше сестры, никакого спасения бы не было.

— Неправда, – чуть слышно возразил Обалу. – Я никогда тебе не…

— Я с тобой после поговорю, – пообещал Марэ. В его голосе не было ни угрозы, ни упрёка, но Обалу молча опустил голову.

— Дон Ироко, мы не имеем никакого права допрашивать вас. Но так получилось, что мне известна ваша история. И я спрашиваю: хотите ли вы, чтобы я рассказал её? Здесь, в вашем присутствии и с вашего позволения? Вы вправе отказаться – и тогда ни слова больше не будет сказано. Ни сейчас, ни после. Я даю вам в этом слово.

Ироко медленно повернулся. Его некрасивое, изрезанное морщинами лицо выражало не то насмешку, не то сожаление. Встретившись глазами с Эвой, он неожиданно улыбнулся ей.

— Мне нечего терять, парень, – спокойно сказал он Марэ. – Но складно говорить я никогда не умел. Так что валяй ты.

— Благодарю. Вы можете прервать меня, как только мои слова перестанут вам нравиться. – Марэ оседлал плетёный стул, обвёл притихшую компанию взглядом. – Итак, за изнасилование, которого не было, вы, дон Ироко, получили по суду шесть лет. И отсидели в тюрьме два года. И не собирались сидеть ещё четыре, и вас можно понять. Карандиру была адом – да ещё забитым сверх всякой меры. Недаром её взорвали после той бойни: такого места не должно быть на земле. Вы с друзьями собирались бежать вчетвером и лаз из камеры рыли по очереди почти полгода. А потом подвернулся удобный случай поднять шум: тюремный футбольный матч. Спровоцировать потасовку после него было сущим пустяком. Полтора десятка охранников на две тысячи заключённых в переполненной тюрьме – ну что хорошего могло из этого получиться? Вы рассчитывали смыться, когда вся тюрьма будет охвачена дракой. И так и случилось бы, если б начальник Карандиру, запаниковав, не вызвал военную полицию. Вы не были виноваты в том, что там началось. Да, Огун, не смотри на меня так! Этого никак нельзя было предвидеть! Вы, дон Ироко, не могли видеть того, как спецназ входил в камеры и в упор, в лицо и в затылок расстреливал безоружных людей. Вы в это время уходили через прокопанный лаз. Вам это было легко, как корням легко в земле. Но трое ваших друзей, которые должны были бежать с вами, не смогли прорваться и остались там, в Карандиру. И погибли.

Эва осторожно посмотрела на Ироко. Тот сидел, полузакрыв глаза, не шевелясь.

— Вам было двадцать два года, дон Ироко. Вы сидели в тюрьме за то, чего не совершали, из-за женщины, которую любили. И, оказавшись на свободе, не раздумывали долго. Вы вернулись в Баию. И нашли в Рио-Вермельо Нана Буруку, мою мать. Она ещё жила тогда в доме замужней сестры – в том самом доме, от которого вас забрала полиция два года назад. Вы знать не знали, что у вас растёт дочь по имени Оба. Вы не знали, что Нана опутывает мужа сестры, что она уже бывает у него в постели. Вы всё ещё любили эту женщину. Я уверен, у вас даже не было никакого плана: вы просто хотели её увидеть. Возможно, спросить, почему она так обошлась с вами и сожалеет ли об этом. Но… моя мать никогда ни о чём не сожалеет. Дом был пуст. Кричать Нана никогда бы не стала. – На мгновение Марэ умолк. – И вы… Вы провели с ней в этом доме полчаса. А потом ушли.