Книга Звезды над обрывом, страница 59 – Анастасия Дробина

Патринка знала: никакой сходки отец не соберёт. Потому что говорить было не о чем. Потому что Бретьяно был прав: все обещания пошли прахом пять лет назад из-за хмельной ссоры. И цыгане слишком уважали Бретьяно и его семью, чтобы ссориться с ними из-за голодранца Йошки и его никчёмной дочери. Видимо, успокоившись и придя в себя, Йошка тоже понял это, потому что больше разговоров о том давнем обещании у них с Бретьяно не было. И Патринка знала, что замужем за Стэво ей не бывать.

Хуже всего было то, что каждый раз при виде Стэво у неё сжималось сердце. Он не мог этого заметить, потому что всегда смотрел на Патринку как на пустое место. Но ей мучительно нравился этот высокий, стройный парень с весёлыми и спокойными, как у Бретьяно, глазами, с буйнокудрявыми волосами, падающими на плечи из-под лихо заломленной шляпы, с широкой, обаятельной отцовской улыбкой. Ей нравилось смотреть, как Стэво работает вместе с отцом и дядьями, как напрягаются его мускулы под рубахой, каким внимательным и напряжённым делается его лицо, когда он небольшим молоточком выравнивает края нового котла. Патринка понимала: этот парень никогда даже не взглянет в её сторону. Но те минуты, когда Стэво, увлечённый работой, подолгу не замечал её взгляда, были дороги ей. Она вспоминала о них иногда – и делалось легче на душе.

Патринка полжизни отдала бы за то, чтобы стать лучшей гадалкой табора. Чтобы, как Анелка, приносить к палаткам раздутую торбу и кур, связанных за лапы, чтобы вылечить мать, купить отцу новый инструмент, пиджак и шляпу, продать их старую клячу и взять вместо неё пару молодых гнедок, купить самовар, зеркало и новую перину, купить двадцать метров атласа и сшить юбку в цветах… Но гадала Патринка плохо, врать не умела совсем, добывала мало и редко.

«Сама с голоду сдохнешь и мать с отцом уморишь…» – вздыхала Анелка, украдкой подсовывая подруге в торбу куски. Было нестерпимо стыдно их брать – но ничего другого не оставалось.

Но сейчас, в тёплый и душный весенний вечер на окраине Москвы, Патринка не думала об этом. Сидя в обнимку с пустым ведром на берегу реки, она смотрела на потемневшую от нависших над ней туч водную гладь, слушала, как плещутся в осоке утки, чуть вздрагивала от приближающихся грозовых раскатов. И её музыка пела в ней, расширяясь, вырастая, как туча, во всё небо, наполняя её весёлыми и грозными раскатами. Тот гаджо в Ростове, Фёдор, рассказывал ей, что музыку можно записать так же, как пишутся книги – значками. И тогда звуки, распирающие голову, смогли бы выйти наружу, и их можно было бы сыграть раз, другой, третий, сколько угодно…

«Почему я не могу этого? – грустно думала Патринка, глядя на то, как мелкая дождевая рябь затягивает реку. – Почему? Почему?»

Река молчала. У дождевых капель не было ответа.

… – Да-да-да, вот чтоб мне с места не стронуться! Целый кирпич золота! Его, представляешь, в «петуховском» подвале нашли, когда весной залило, и вместе с другим хламом наверх выбросили! А он тяжёлый-претяжёлый! И бабка Охлопкина его пристроила дверь на кухню подпирать! Лет пять, наверное, там у всех под ногами валялся! А год назад на него Любаня уронила чугунную сковороду – и поцарапала! А царапина-то блестит-сияет! Они с тёткой Феней его схватили и давай купоросом тереть! Оказалось – золотой слиток!