Книга В поисках любви, страница 98 – Нэнси Митфорд

Когда-то усвоенная ею манера держаться давно уже вышла из моды, и казалось, что она так навсегда и застряла в двадцатых годах, будто в тридцать пять лет, приказав себе больше не стареть, замариновала себя и умственно, и физически, игнорируя то, что мир непрерывно меняется, а сама она быстро увядает. Она носила короткую канареечного цвета стрижку «под фокстрот» (словно растрепанную ветром) и брюки с видом храбреца, попирающего условности, и не замечала, что любая продавщица в округе наряжается точно так же. Ее речи, взгляды и даже жаргон, которым она пользовалась, – все относилось к концу двадцатых, времени, невозвратно исчезнувшему, как птица додо. Крайне непрактичная, с виду хрупкая и несуразная, на самом деле она тем не менее была довольно крепким орешком, коль скоро совершила побег из испанского лагеря, пешком перешла Пиренеи и появилась в Алконли с беспечным видом артистки, только что закончившей свое выступление в постановке «Нет, нет, Нанетт». ^[151]

Поначалу в доме возникло некоторое замешательство – никто из нас не мог припомнить, увенчались ли законным браком ее отношения с майором (женатым человеком, надо заметить, и отцом шестерых детей), вследствие чего мы не знали, как ее называть, миссис Рол или миссис Плагг. Рол, белый охотник, был единственным из ее мужей, с которым она рассталась благопристойно, случайно застрелив его прямым выстрелом в голову во время сафари. Эта проблема, впрочем, вскоре разрешилась: в продовольственной книжке Сумасбродка значилась как миссис Плагг.

— Этот Жуан, – сказал ей дядя Мэттью, когда они пробыли в Алконли примерно с неделю. – Что нам с ним делать?

— Мэттью, дорого-ой. – Она уснащала свою речь словом «дорогой» и именно так его произносила. – Ты же знаешь, Хуа-ан неоднократно спасал мне жизнь, не могу же я порвать его в клочья и выбросить. Разве так можно, голубчик?

— А я, знаешь ли, тоже не могу держать в доме толпу матадоров. – Дядя Мэттью произнес это тоном, каким запрещал Линде заводить новых питомцев, а если она так хочет, пусть держит их в конюшне. – Боюсь, Сумасбродка, тебе придется придумать для него что-то другое.

— О, дорого-ой, пусть он поживет здесь еще немного, всего несколько дней. Пожалуйста, Мэттью. – Она говорила точь-в-точь как Линда, умолявшая приютить очередного вонючего старого пса. – Я обещаю, что потом подыщу, куда мне, бедняжке, с ним податься. Ты не представляешь, сколько мы пережили вместе, я обязана за него постоять, просто обязана.

— Что ж, еще неделю, но не больше, а потом он должен уйти. Ты, конечно, можешь оставаться, сколько хочешь, но не Жуан, всему есть предел.

А тем временем Луиза, с округлившимися глазами, поведала мне:

— Хуан врывается в ее комнату перед вечерним чаем и живет с ней. – «Жить с кем-то» у Луизы означает акт любви. – Перед чаем, Фанни, ты можешь себе представить?

— Сэди, дорогая, – сказал Дэви, – я собираюсь совершить нечто непростительное. Для общего блага и для твоей же пользы, но непростительное. Если, когда я признаюсь, ты решишь, что меня невозможно простить, мы с Эмили уедем, только и всего.

— Дэви, – в изумлении проговорила тетя Сэди, – что стряслось?

— Еда, Сэди, я о еде. Я знаю, как трудно тебе приходится в военное время, но все мы в последние дни поочередно получили отравление. Прошлой ночью меня несколько часов тошнило, а позавчера у Эмили случилось расстройство желудка, у Фанни вскочил на носу огромный прыщ, а дети, я уверен, теперь гораздо медленнее, чем полагается, набирают вес. По сути, дорогая, принадлежи миссис Бичер к семейству Борджиа, едва ли она достигла бы большего успеха в этом деле. Ее колбасный фарш – чистый яд, Сэди. Если бы он был всего лишь отвратительным на вкус, или малопитательным, или полным крахмала, я бы не стал жаловаться – во время войны этого следует ожидать, – но когда речь идет о настоящей отраве, смолчать невозможно. Вспомни, чем она кормила нас на прошлой неделе: понедельник – ядовитый пирог, вторник – ядовитый бифштекс, среда – ядовитый корнуэльский…