Онлайн книга «Японский любовник»
|
Память о благословенных месяцах, когда она соединялась с Ичимеи в мотеле, где невозможно было потушить свет из-за ночной активности тараканов, будет поддерживать Альму в последующие годы, когда она приняла решение с помощью самых суровых мер победить любовь и желание, заместить их покаянием безусловной верности. С Ичимеи она открывала множество оттенков любви и наслаждения, от алчной нетерпеливой страсти до тех священных моментов, когда обоих возносило вверх и они замирали на постели, касаясь друг друга лбами и взглядами, благодарные судьбе, побежденные прикосновением к самой глубокой тайне, очищенные отказом от всех прикрас, открывшие друг другу все уязвимые места, достигшие такого экстаза, где наслаждение неотличимо от тоски, между упоением жизнью и сладким искушением тотчас же и умереть, чтобы никогда не разлучаться. Укрытая от мира магией любви, Альма не слушала внутренние голоса, призывавшие ее к порядку и осмотрительности, предупреждавшие о последствиях. Эти двое жили только ради одного события в день, и не было у них ни завтра, ни вчера, лишь эта гадостная комната с закупоренным окном, запахом плесени, застиранными простынями и неумолчным жужжанием вентилятора. Были только они вдвоем: сначала нетерпеливо целоваться на пороге, с еще не запертой дверью, потом прикасаться друг к другу стоя, избавиться от одежды, побросать ее как придется, пока не останутся только обнаженные трепещущие тела, чувствовать тепло, вкус и запах другого, фактуру кожи и волос, то волшебство, когда теряешь себя в желании, полное изнеможение, потом краткий миг дремотных объятий — и снова возродиться к страсти, к шуточкам, смеху и признаниям, вернуться в фантастическую вселенную близости. Зеленые пальцы Ичимеи, способные вернуть жизнь умирающему растению или вслепую починить часы, раскрыли Альме ее собственную природу, норовистую и алчущую. Она веселилась, заставая любовника врасплох, провоцируя, заставляя краснеть от смущения и удовольствия. Она была дерзка — он осторожен, она была шумлива при оргазме — он затыкал ей рот. Ей прилетали на язык вереницы романтичных, страстных, льстивых и грязных слов, которые она шептала ему на ухо — или писала в торопливых письмах; он оставался сдержан, как и было свойственно его характеру и культуре. Альма предавалась безмысленной радости любви. И удивлялась, как это никто не замечает сияния ее кожи, бездонной черноты в ее глазах, плавности поступи, томности голоса, пылающей энергии, которую она не могла и не желала скрывать. В те дни Альма записала в дневнике, что ходит порхая, под кожей у нее всегда пузырится газировка, волоски дыбятся от наслаждения; сердце ее выросло в шар и вот-вот лопнет, но в это раздутое сердце не вмещается ничего, кроме Ичимеи, — остальной мир словно вылинял; что она рассматривает в зеркале свое обнаженное тело, воображая, что это Ичимеи смотрит на нее с той стороны стекла, любуясь ее длинными ногами, сильными руками, упругой грудью с темными сосками, ее гладким животом с нежной линией темных волосков от пупка к лобку, ее накрашенными губами, ее бедуинской кожей; что она спит, уткнувшись лицом в его майку, напитываясь запахами почвы, растений и пота; что она затыкает уши, чтобы вновь услышать мягкий и тягучий голос Ичимеи, его неуверенный смех, столь непохожий на ее резкий раскатистый хохот, его призывы к осмотрительности, его рассказы о цветах, его слова о любви, произносимые по-японски, потому что английские слова кажутся ему безжизненными, его восторженные восклицания при виде ее дизайнерских опытов, в которых она стремится подражать Вере Ньюман, притом что сам он, обладающий истинным талантом, ни разу не пожаловался, что ему едва удавалось выкроить два часа на живопись после одуряющей работы на земле, а потом в его жизни появилась она, заграбастала все его свободное время и заглотила весь его воздух. Потребность Альмы в любви ничем было не насытить. |