Книга Чуден Днепр, страница 12 – Дан Берг

— Я еще молодой казак, в одной всего битве рубился, но так думаю, дядя Ефрем, нет в мире войска сильнее запорожского! – уверенно заявил Милован. Он быстро захмелел, что было удивительно, ибо годы, проведенные в киевской бурсе, закалили его.

— Молодость не помеха проницательности, – с важностью заметил пожилой боец Златоус, добавил горилки в чарку Миловану и подмигнул Ефрему.

— Только среди казаков можно встретить истое товарищество! – воскликнул Ефрем и обнял за плечи Златоуса.

— И никто не перепьет казака! – добавил Милован.

— Вот, говорят, воздай своим достоинствам наедине с собой и не хвались перед другим. Верно сказано, но не про нас. Мы-то, казаки, все, как один – одно тело и одна душа, – заключил мудрый Златоус.

— Ляхи сильно теснят народ. Католики проклятые, веру нашу православную в грязи валяют! – не к месту, но к общему одобрению вставил уважаемый за правдолюбие Красун.

— Да что там ляхи? Далеко ляхи, в самой Варшаве. Евреи, приспешники их, что среди нас живут, они украинскую кровь пьют! – резонно возразил наблюдательный Сологуб.

— И то верно, – согласился Красун, – крестьяне стонут: у одного Хаим корову увел за неуплаченный долг, другому Мойша запретил без спросу рыбу в реке ловить, а арендатор Янкель держит ключи от святой церкви и на нашей чистой вере наживается!

— В воду их, грязное племя, в огонь! – вскричал разгоряченный Милован.

— Еврей хоть и жаден, да как без него? Разве наш пахарь без еврейского указа на работу поднимется? Запьется да загуляется! – раздался голос Зиновия, дебютанта среди казацкой братии, спорщика, не явившего пока доказательств доблести.

— Да ведь ясно, как день божий, евреи нас и опаивают, чтоб легче грабить было! Защитник нашелся! – закричал Милован, и кулаки его сжались.

— Разобраться бы, кто этот субчик и откуда взялся? – пробурчал Сологуб, враждебно зыркнув на Зиновия.

— Эй, братва, чего раскипятились? За брехней веселье забыли! А ну, Зиновий, наливай-ка горилку в чарки, да пополней! – скомандовал новичку Ефрем.

3

Евдокия и Иванка сидят в светлице друг против друга, прядут, грустят, думают обо всем, молчат, говорят.

Хорош дом у Ефрема, и светлица хороша. Стены гладко-гладко вымазаны глиной, а поверх глины выбелены, да так ярко, что белизной слепят глаза, добавляют света в комнате. Пол тоже глиняный, чисто выметен, ни соринки не найдешь – никак две женщины в доме! Печь велика, выложена цветными изразцами. По стенам развешаны боевые трофеи – гордость хозяина – оружие, амуниция, сбруя. Окна маленькие, стекла матовые. Иконы в красном углу.

Евдокия нарушила молчание, тихо пропела:

“Ой, черные бровенята, лыхо мини з вами –

Не хочете ночеваты ни ноченьки сами”.

Тоска об ушедшем в поход возлюбленном шепчет и кричит в песнях любой казачки. Евдокия сидит за прялкой и тянет нить, и думает о прожитой с Ефремом жизни, что оставила позади свой серединный перевал, и вилась, как эта самая нить, которая вьется сейчас в руках ее и, слабая, все грозит оборваться. Она подняла глаза на дочь.

Иванка, голубоглазая и светловолосая, тонкая и стройная, юное создание славянской красоты, с любопытством и сочувствием глядела на мать.

— О чем поешь, мама?

— О жизни казацкой пою. Об отце, о себе, – ответила Евдокия, – и о тебе, наверное… – добавила со вздохом.