Книга Преступление Ахана, страница 24 – Дан Берг

— Ты помогал нам?

— А кто жребием управлял на суде Ахана? Не я ли?

— Верно. Это и логично, и убедительно. Коли помогал нам, значит, не носишь более зла на иудеев.

— То-то! Накман зря не скажет!

— Кстати, об Ахане. Знавал ли ты его до суда?

— Приходилось. Встречался с вашим юным героем.

— Случай свел?

— Нет, не случай. Ахан искал встречи со мной. Он признался, что влюбился по уши в мою сестрицу. А она нос воротит. Вот он и спрашивал у меня, как подобраться к сердцу Рахав, дескать, я ее хорошо знаю.

— Дал совет ему?

— Нет. Не мое это дело. У меня голова своей бедой занята.

— А все-таки напрасно ты, Накман нашей помощью пренебрегаешь. Ведь бедно ты живешь, скудно.

— Я не пекусь о мирских благах. Кусок хлеба да глоток воды — всё, что мне надо. Когда великое горе у человека — нет иного интереса, кроме как о счастливом прошлом вспоминать. Хотя бы так, в одиночестве сидя на камне!

— Я с Рахав говорил. Она любит тебя, и огорчает ее твое равнодушие к собственному благополучию.

— Рахав права по-своему. Она женщина практическая, ценит достаток. Я-то ее понимаю, а вот ей меня до конца никак не понять. Не испытавши горя — не проникнуться им. Да и кому она нужна, не своя печаль!

— Рахав сказала мне, что прежде ты был богат, а теперь бедняк-бедняком.

— Было у меня богатство. Я владел двенадцатью статуями божества и покровителя нашего клана. Все статуи из чистого золота. Да на что мне это теперь?

— А верно говорят, что ты сокровища в землю зарыл? Сетует Рахав, что не поделился с нею.

— Сестрица моя, повторяю, женщина практическая. Она свою выгоду и без моего золота найдет.

— А что это значит, зарыть сокровища в землю?

— Я схоронил жену и деток в одной могиле и положил туда все статуэтки. Пусть покойные безбедно живут в другом мире и мужа и отца добром вспоминают. Вам, иудеям, никогда не понять этого.

— Да, Накман. Мы так не поступаем. У нас другие понятия. Кстати, не готовишься ли ты принять нашу веру?

— О Боге своем тебе лучше с Рахав беседовать. Ей эта тема ближе. Не в моем положении о вашей вере думать.

— Наше племя другого мнения, и я сию минуту доказал бы тебе…

— Ты, Калев, хочешь открыть дискуссию? — недовольно перебил Накман.

— Виноват, сейчас не к месту.

— Не к месту и не ко времени.

— Я прощаюсь, Накман. Хотя, нет, пожалуй, не прощаюсь. А мое предложение о помощи остается в силе.

— Спасибо, Калев.

10

Итак, на счету Калева уже две важных беседы с центральными персонажами истории. Рассказы Рахав и Накмана порождали в голове детектива все новые и новые вопросы, а путь к истине не сокращался, но, казалось, становился длиннее и извилистее.

“Эти люди щедры на слова, — размышлял Калев, — а не прячется ли за словоохотливостью умысел скрыть правду? Сомнительные случаи не любят поспешных суждений, и я высоко ценю креативную неопределенность. Сомнения ведут к уверенности, с них начинается разум. Короче: мои сомнения — мое богатство!”

“Накман бесспорно погружен в глубокое горе, — продолжал рассуждать Калев, — он ненавидит нас, и это очевидно. По его собственному признанию, и, по словам его сестры, он потерял интерес ко всему на свете. Однако так ли это? В его положении естественно мстить, и он собирался это делать, но поддался увещеваниям Рахав. Удивительная покладистость!”