Книга Кружево Парижа, страница 75 – Джорджиа Кауфман

Когда я покидала Санкт-Галлен с планами преуспеть в Париже, у меня была мечта основать собственную мастерскую. Теперь у меня было целых два успешных дела, будто я нашла баснословные сокровища короля дворфов из сказок моего детства, видимые только в розовом сиянии заката. Я боялась, что наше счастье окажется недолговечным, как закат. Через три года я купила дом на авениде Атлантика в Леблоне.

В начале пятидесятых движение было очень маленьким, мы могли перейти дорогу в считаные секунды и оказаться на пляже. Шарль с головой ушел в науку и преподавание и счастливо принял удобства, в которых мы теперь жили, на самом деле их не замечая. Но – потому что, ma chère, всегда существует «но» – мысль о Лорине охватывала меня с бешеной яростью. Но даже тогда, несмотря на мой плач и стоны, Шарль не сдавался. У него детей не будет.

Ты, может, посчитаешь это странным, ma chère, что я приняла его решение. Спустя годы я размышляла, почему я просто не забеременела «случайно». Подозреваю, что в душе меня преследовала мысль, что я недостойна быть матерью. Я так и не простила себе, что потеряла Лорина, и, в конце концов, уважала решение Шарля.

Однажды утром, когда я собралась на работу, мне захотелось пить, и я направилась в кухню выпить стакан воды. Помню, что была в отличном настроении, ночью мне приснился новый фасон, и я крутила его в голове. Я всегда обожала творческие порывы. Открыв холодильник, я достала кувшин с прохладной фильтрованной водой, что Граса обновляла каждое утро, и наполнила стакан.

Только поставив кувшин в холодильник, я поняла, что не одна в кухне. У двери, на табуретке в конце ряда бесконечных шкафчиков, прислонившись спиной к кремоватой плитке, с закрытыми глазами и мокрым от слез лицом сидела Граса.

— Граса! – воскликнула я. – Что случилось?

Она вытерла щеки фартуком.

— Ничего, – ответила она, порываясь встать.

— Нет, что-то случилось. Я могу помочь?

— Все хорошо.

Она выдавила улыбку, подобрала тряпку со стола и вышла.

Я стояла, раскачиваясь на шпильках, потом, проходя к двери, прислушалась к стуку каблучков по мраморному полу, словно слушала ответ на азбуку Морзе. Потом я стала приглядываться внимательнее.

У нее все было написано на лице. Она всегда была ненавязчивой, но теперь вообще старалась не попадаться на глаза. Глаза у нее, казалось, уменьшились, стали тускло-коричневыми, и на пожелтевших белках мелькали красные линии, с кожи, которая должна сиять медово-коричневым блеском, усталость стерла цвет, сменив на болезненную бледность.

И однажды в понедельник она не пришла на работу. Я заволновалась, она никогда не болела, никогда не прогуливала. Как-то один раз она пропустила день, чтобы отвести двоюродную сестру к врачу, но прислала вместо себя соседскую девчонку. На следующее утро она работала, но избегала меня, выходя из комнаты перед моим появлением, словно у нее было шестое чувство. В среду утром стол был накрыт к завтраку, но ее не было видно. Я прошла по дому, пока не обнаружила, что она натирает пол в гостевой комнате. Он уже был в идеальном порядке, мы ею нечасто пользовались и я нечасто посещала этот уголок. Она от меня пряталась.

— Доброе утро, – небрежно поздоровалась я, словно и не искала ее по всему дому. – У тебя все хорошо?