Книга Кружево Парижа, страница 71 – Джорджиа Кауфман

Он закрыл глаза.

— Нас с сестрой оставили на месте. Лево, право. Смерть, жизнь. Мать, Франсуаза и Луи через несколько часов погибли. Мы даже не попрощались.

Он отвернулся, и я уткнулась носом ему в шею.

— А сестра? – спросила я, заранее зная ответ, но ужасаясь.

— Ей пришлось совсем плохо. Нас разлучили, я припасал для нее еду. Но этого было мало. Когда нас освободили, она была очень худой и через неделю умерла от дизентерии.

Я понимала его с трудом. Я сама не попрощалась со своей семьей. Они меня всегда огорчали, я не чувствовала их любви. Он всегда вспоминал о родителях с любовью и нежностью. Он никогда не говорил о жене и сыне, но я не сердилась, понимая, что эту боль он таил в себе и ничто его не утешит.

— Мне очень жаль, – прошептала я.

Мы лежали, не шевелясь. Я знала, что рассказ еще не окончен, но не представляла, чего ожидать.

Теперь все по-другому, ma chère, у нас появились книги, фильмы, телесериалы и документальные фильмы о Холокосте. А тогда выжившие и жертвы еще не обрели голоса.

Шарль вздохнул.

— Я стараюсь не винить себя в том, что остался жив. Мне тяжело.

Его рука упала рядом со мной на матрац, и он несколько раз глубоко вздохнул.

— Меня погнали направо и, зная, что я химик, отправили работать на химический завод IG Farben.

— Что вас заставляли делать?

— В основном производили резину. Потом меня перевели в лаборатории. Компания Bayer покупала узников для испытания на них различных химикатов. Роза… – Его голос дрогнул. – Я видел такое, чему до сих пор не могу поверить. Меня пару раз заставляли готовить смеси для десятого блока, где они проводили медицинские опыты. Я голодал, меня били, жил в грязи, болел, страдал от истощения – все это было ничто. Я выжил. Но я видел, что люди делали с другими людьми, с женщинами и детьми. И этот ужас трудно даже представить. Знаешь Босха, Иеронимуса Босха?

Я покачала головой.

— Он художник. Я как-нибудь тебе покажу, – сказал он. – Его картины вызывают страх и отвращение. Когда люди на них смотрят, они все это чувствуют, потом отворачиваются – и чувство пропадает. Я живу с этим удушающим чувством все время. Оно меня не покидает.

— Что произошло с твоим отцом?

— Война закончилась, и я вернулся в Париж, в старую квартиру. Его там не было. Консьержка рассказала мне, что он покончил с собой на Рождество 1942 года, в тот самый день, когда нас увезли.

Он всхлипнул, и, словно разрушенную плотину, его смыло бурей рыданий.

Я не вымолвила ни слова, только держала его в своих объятиях, пока он не затих и не перестал дрожать.

— Я никогда не смогу привести еще одного ребенка в этот жестокий мир. Никогда. Понимаешь?

Я поцеловала его в плечо, мокрое от пота и слез. Сердце мое разрывалось, я еще лелеяла надежду, что он передумает, но теперь я его понимаю.

— Да, – подтвердила я.

В первый день 1948 года я проснулась раньше его и лежала, наблюдая, как он спит, расслабленно и спокойно. Он открыл глаза и улыбнулся.

— Ты еще здесь.

— Всегда, – с улыбкой ответила я.

— Странно. Я думал, после вчерашнего буду чувствовать себя хуже, но мне легче.

— Как это?

— Последние годы я словно жил с осколком в сердце. С постоянной болью. Но вот прямо сейчас, в эту секунду, она ушла.

— Ты скрывал столько боли, mon amour. Она должна была вырваться наружу.