Книга Академия Квинтэссенция. Игры четырех стихий, страница 100 – Мария Никулина

— Он уже не дышит.

Я стояла у постели папы. Лекарь пытался прощупать пульс на запястье. Мы находились в комнате родителей. Она нисколько не изменилась за последние месяцы: все такие же панели из ореха на стенах, такой же журнальный столик с вензелями и кресла, обитые голубой тканью. На стенах все те же висели портреты нашей семьи и предков. Папа лежал на постели, укрытой балдахином. Я подошла к нему поближе. Желтоватое ссохшееся лицо, поседевшие волосы — за эти три месяца он постарел на десять лет. Его глаза были прикрыты, будто он спал. Лекарь разогнулся, заботливо положив руку отца на кровать.

— Пульса нет, — сказал пожилой полный мужчина в белом халате.

Я услышала всхлипы и обернулась. Мама стояла поодаль, прижимая носовой платок к лицу. Она оттерла слезы и подняла взгляд на лекаря. На лбу пролегли глубокие морщины, уголки губ поползли вниз, образуя бороздки вокруг носа и рта, а некогда серые глаза будто лишились цвета от плача. Болезнь отца и ее подкосила.

Странно, но горе мамы расстроило меня больше, чем вид папы. Я едва сдержала слезы. Мама! Ну почему ты смотришь так, будто меня здесь нет!

Она направилась к папе. Я не успела отойти, и мама прошла сквозь меня. Минуточку... Так это не происходит на самом деле?

— Все верно.

Комната родителей отдалилась, будто стала изображением на огромном зеркалофоне. Я парила во тьме — если слово “парить” применимо к странному ощущению, будто ты не падаешь, потому что падать некуда. Да и не за чем. Я вновь взглянула на мертвого отца.

— Что это? — Спросила я вслух.

— Это будущее, — сказал голос.

— Кто ты?

Я не могу определить, кто говорит со мной. Голос кажется мужским — и абсолютно мне незнакомым.

— Разве это имеет значение? — Услышала я. — Разве хоть что-то в твоей жизни имеет значение?

— Я стараюсь не задаваться такими философскими вопросами, — вырвалось у меня. — Целее нервы.

Хмыканье отразилось в пространстве эхом. Тут есть эхо? Значит, здесь есть стены. А где стены — там и возможность из них выбраться.

Надо напрячь память. Так, я участвовала в испытании. Лабиринт. Да, лабиринт и там... Эвр. Он в очередной раз меня подставил. Сколько можно! Да. Его преследовал череп на крыльях летучей мыши.

А, вот оно что.

— Ты меня съел? — Спросила я.

— Можно и так сказать, — ответил голос. — Но это тоже неважно. Думаешь, если бы ты выбралась из лабиринта, то смогла бы спасти отца? Это бесполезно, и в глубине души ты это понимаешь. Все твои соперники гораздо сильнее, хитрее и беспринципнее тебя. Поэтому они выживут. А ты нет. Но даже если ты выживешь, твои старания будут напрасны. Так зачем напрягаться? Это бессмысленно. Вся жизнь бессмысленна.

Я села. Странно, но мне это удалось. Согнула колени и уткнулась в них. На душе не осталось ничего, кроме безмерной тяжести. Я так устала... Трепыхаюсь, а какой смысл? Зачем вообще что-то делать, если все предрешено?

Чувствую себя мерзко. Будто я превратилась в медузу, выброшенную на берег — такую же бесформенную, беспомощную и бесполезную.

Лицо промокло от слез. Я шмыгнула носом и поняла, что мне противно от самой себя.

Нет. Не могу просто сложить руки. Я встала.

— Да, я скорее проиграю, а не выиграю, — сказала я вслух. Грусть по капле сменялась злобой. — Да, я могу не успеть. Но я не хочу верить, что у меня нет шансов. А самое главное — я не хочу понять, что даже не пыталась. Я лучше умру в деле, чем умру в слезах.