Книга Пламя Десяти, страница 223 – Рия Райд

— Я могу все, что угодно, если это единственный способ сохранить ему жизнь, – отозвалась Люсия. Андрей видел, как напряглись ее плечи и заблестели глаза, когда она вжалась в ближайшую дверь, пытаясь сдержать подступающие слезы. – Прости, – прошептала она. – Но ты не оставил мне выбора. Я уже потеряла одного сына и не потеряю второго.

Андрей обессиленно отшатнулся и, запинаясь, побрел к двери. Ему не хватало воздуха. На лбу выступила испарина, а сердце стучало в горле так, будто он долгое время бежал в гору. Он не успел даже осознать, как оказался на улице. Схватившись за перила, он замер и, задыхаясь, попытался расстегнуть верхние пуговицы рубашки. Вцепившись в грубую ткань, Андрей оторвал их одним движением и сделал первый глубокий вдох. Во время болезни он пережил столько приступов, но, похоже, впервые по-настоящему умирал. Ему казалось, что слова матери впились остриями ему в сердце, и теперь, глубоко внутри, он истекал кровью. Только на этот раз рядом не было ни врачей, ни Брея, ни тем более Люсии. Одной фразой у нее получилось уничтожить его так, как проклятой болезни не удалось за всю жизнь.

Я уже потеряла одного сына и не потеряю второго.

Андрей словно в тумане добрел до корабля и, когда тот поднялся в воздух и Салос скрылся в бездонном мраке, впервые за несколько лет сильно и по-настоящему разрыдался.

Пальс, нейтральные земли Галактического Конгресса, 4866 год по ЕГС* (7091 год по земному летоисчислению)

Спустя 5 месяцев после трагедии на Мельнисе

В камере Галактического Конгресса время тянулось так медленно, что в какой-то момент я начала сомневаться, что все еще жива. Тело будто существовало по инерции. Я не понимала, день сейчас, утро, ночь или вечер, не знала, сколько времени провела здесь, сидя на полу, забившись в угол или свернувшись на узкой койке и глядя в пустую серую стену, и понятия не имела, как долго все это продлится еще.

Время от времени появлялась еда. Она выдвигалась из автоматизированного отделения – всегда разная, но одинаково паршивая на вкус – и через какое-то время исчезала обратно вне зависимости от того, притрагивалась я к ней или нет. За все время она обновилась ровно шесть раз, из чего я сделала вывод, что с тех пор, как меня бросили сюда, прошло от двух до трех суток. Все тело ломило, а спину накатами жгло от боли – и это было главной из проблем.

Весь полет от Родоса из системы Нозерфилдов я провела в полусне и очнулась уже здесь – в камере, с перевязанной рукой на предплечье, по которому успела полоснуть Корнелия во время нашей борьбы. На этом какая-либо помощь от миротворцев Конгресса заканчивалась. Без анестетиков и обезболивающих мне хотелось выть от боли и бессилия, и единственное, что помогало, – это ходьба. Метания из угла в угол если не спасали от колющих вспышек в спине, то хотя бы помогали немного собрать мысли в кучу и понять, к чему готовиться дальше.

Все было плохо. Очень плохо.

Во-первых, как я ни пыталась, мне не удавалось связаться ни с Кристианом, ни с Андреем, ни с Питером, ни с Аликом, ни с кем-либо еще. Раньше я и не подозревала, что рений, из которого был сделан кулон Доры и который также носили Нозерфилды, мог блокировать любые нейронные сигналы, в том числе и мою телепатию. Судя по всему, об этом не знала только я. Миротворцы Конгресса, очевидно, как и Нозерфилды, предвидели это, потому что сейчас, каждый раз используя свою способность в полную силу, я словно натыкалась на невидимую стену. Мне понадобилось время, чтобы осознать, что камера, очевидно также облицованная рением, была тюрьмой не только для меня, но и для моего сознания. При особом упорстве сил хватало лишь на то, чтобы мельком, например, дотянуться до мыслей Кристиана или воспоминаний Андрея, но их было недостаточно, чтобы они оба меня услышали.