Книга Сталь и пепел, страница 94 – Дмитрий Ворон

Я посмотрел в сторону лагеря. До него было несколько часов пути. И идти нужно было не по прямой, а обходя владения Борова. Олоф, писарь, оставался там, на заставе. Он был в опасности, если эти твари решат замять следы.

Новое знание горело во мне, горькое и тяжелое. Эфир. Контроль. Он работал. Не как магия магов этого мира, а как гиперфункция, сверхнапряжение собственного организма. Инструмент невероятной силы. И невероятной цены. Шесть секунд почти сверхчеловеческой эффективности — и я был выжат, как лимон, уязвим и голоден. Это было оружие последнего шанса. Не для боя. Для бегства. Для одного, совершенного рывка.

Собрав остатки сил, я оттолкнулся от скалы и поплелся прочь, проклиная болота, предателей и свою собственную, только что открытую, опасную сущность. Теперь у меня был секрет пострашнее любой карты. И я должен был его охранять пуще жизни. Потому что, если кто-то узнает… меня либо сожгут как колдуна, либо используют, пока я не сгорю сам.

Возвращение в лагерь было похоже на возвращение с того света, только без торжественности. Я не бежал, еле передвигая ноги, каждое движение отзывалось глухой болью в перетренированных, «выжженных» эфиром мышцах. Голод был постоянным, назойливым фоном, несмотря на то, что я по дороге съел все, что мог найти — горсть кислых ягод, пару кореньев, даже поймал и съел сырую ящерицу, не гнушаясь. Тело требовало компенсации за ту шестисекундную вспышку неестественной эффективности.

Я не пошел сразу к нашему бараку. Сначала — к колодцу, чтобы смыть с лица полоски засохшей крови. Потом — к Борщу. Интендант, увидев мое осунувшееся, землистое лицо, хмыкнул и без лишних слов положил в мою миску двойную порцию густой каши с салом.

— На, подкрепись, призрак, — буркнул он. — Смотрю, лес тебя сегодня пообгладывал.

Я ел, не чувствуя вкуса, просто загружая в топку калории. Потом, с тяжестью в животе, но с чуть большей ясностью в голове, направился в наше крыло. Первым делом я искал Олофа. Но писаря нигде не было. Его сумка с бумагами и чернилами валялась в углу барака Борова, нетронутая. Сам Боров сидел у своего приземистого шатра и точил огромный тесак, бросая на меня взгляды, в которых читалась не злоба, а скорее холодное, животное любопытство, смешанное с осторожностью. Как смотрят на змею, которая неожиданно уползла из-под ножа.

— Где старик? — спросил я, останавливаясь в шаге от него. Голос звучал хрипло, но ровно.

Боров не поднял головы.

— Ушел. Сказал, что бумажная работа не для болот. Что ему тут делать? Болото писателей не любит. Съедает.

Я понял. Олоф понял, что происходит, и сбежал при первой возможности. Умный старик. Он остался жив, и, вероятно, уже лепечет капитану Ланцу что-то о «нездоровой обстановке» на заставе. Но прямых доказательств попытки убийства не будет. Слово молодого, подозрительного разведчика против слова бывалого, хоть и грубого, сержанта и его людей. Это была бы бесполезная битва, которая только выставила бы меня склочником и ослабила позиции Коршуна.

Я молча кивнул, развернулся и пошел к нашему бараку. Решение было принято без колебаний: не поднимать шум. Но молчать совсем — значит оставлять угрозу в тылу. Нужно было предупредить своих.

Внутри царила непривычно расслабленная атмосфера. После успеха «Тихой Воды» и последовавшего за ним приказа о «картографировании», наш взвод находился на пике своего престижа и в состоянии короткой передышки. Рогар начищал свою алебарду до зеркального блеска, напевая под нос похабную песню. Сова сидел у стола, что-то привязывая к древку стрелы. Крот, как обычно, возился с каким-то куском дерева и ножом. Коршун дремал сидя, прислонившись к стене, но его единственный глаз приоткрылся, когда я вошел.