Онлайн книга «Церковь Таможенного Союза»
|
Она не знала, о чем можно говорить, а о чем нет, и снова эсбэшник ее опередил. — Мама видела запись. Фрагментами, конечно, – проговорил он, откинувшись на высокую спинку стула и вертя в пальцах бокал с вином. – Она знает, что Лео… Тут он сделал чуть заметную паузу, и Линда вспомнила, как на подходе к Вилла Селесте Андрей сказал: «Это не мой брат» – что бы ни означали его слова. — …что он погиб. Женщина, сидящая рядом с ним, нахмурилась. — Мы не знаем этого наверняка. — Но, мама… — Мы этого не знаем, – с угрюмой решимостью повторила она, и Линда поняла, от кого ее старшему достались сила и железное спокойствие, которые ощущались даже сквозь время и космос. Андрей пожал плечами, встал из-за стола и снял со стены гитару. Черную, лакированную, с длинным и хищным грифом. Рядом с гитарой висел на кожаном ремне не менее хищного вида охотничий карабин, должно быть, принадлежавший еще отцу или деду Варгаса. Почудилось или мать Андрея снова едва заметно напряглась, как будто младшему сыну не разрешено было трогать музыкальный инструмент? Нет, показалось, наверное, как можно что-то запретить эсбэшнику. Присев на обитый потертой кожей диван, Варгас-младший взял первый аккорд. И запел, негромким, красивым и чуть хрипловатым голосом, по-испански – кажется, что-то народное, но со странно рваным для народной песни ритмом. En la luna negra de los bandoleros, cantan las espuelas. Caballito negro. Dónde llevas tu jinete muerto? …Las duras espuelas del bandido inmóvil que perdió las riendas. Caballito frío. ¡Qué perfume de flor de cuchillo![3] Линда только собиралась спросить, что это за песня, когда Варгас ударил по струнам и внезапно перешел на другой, тоже незнакомый ей язык, хотя мелодия осталась той же. — Андрей, – укоризненно проговорила сеньора Варгас, присаживаясь рядом с сыном. – Ты же сам говорил – наша гостья не понимает ни по-испански, ни, думаю, по-русски, и, может, ей вообще не нравится музыка. «Она хочет, чтобы он прекратил играть и повесил гитару на место, потому что это гитара Леонида», – отчетливо поняла Линда, и никаких ридерских способностей ей для этого не понадобилось. Андрей замолчал и прижал струны ладонью, и тут Линда выпалила, сама не понимая, зачем это говорит: — Нет, продолжайте, очень хорошо! Эсбэшник улыбнулся ей своей кривой улыбкой и сказал: — Ну, тогда по-английски. Out-worn heart, in a time out-worn, Come clear of the nets of wrong and right; Laugh heart again in the gray twilight, Sigh, heart, again in the dew of the morn. Your mother Eire is always young, Dew ever shining and twilight gray; Though hope fall from you and love decay, Burning in fires of a slanderous tongue. И вновь, как в прошлый раз, перешел на другой язык – русский, как поняла Линда. Сердце, уйдем к лесистым холмам, Туда, где тайное братство луны, Солнца и неба и крутизны Волю свою завещает нам. И Господь трубит на пустынной горе, И вечен полет времен и планет, И любви нежнее – сумерек свет, И дороже надежды – роса на заре…[4] Линде так захотелось узнать, о чем писал неизвестный ей поэт, что же все-таки приключилось в сумерках, что она невольно потянулась вперед – так, как привыкла с детства, сначала к родителям и домашним, а потом и к любому человеку, чтобы прочесть – неважно, на каком он говорит языке, потому что психик читает не слова… |