Книга Месть Даники, страница 21 – М Кей Нуар

Я ничего не говорю; я не уверен, что могу.

Мир наконец-то тих.

Последующий уход

Даника

С большим трудом я притягиваю спящее тело Данте ближе к себе, накидывая его на себя, как тяжёлое одеяло из мышц и татуировок. Я люблю, как его кожа чувствуется рядом с моей — его свежая, обнажённая кожа. Если бы мир позволил, я осталась бы так навсегда, наблюдая, как он спит.

Мой. Наконец-то мой. Но больше того, я — его. Данте не просто хочет, чтобы я была рядом, оннуждается во мне. У меня наконец-то есть тот, кто поклоняется мне как Королеве, которой я никогда не знала, что заслуживаю быть.

Для всего остального мира я никто, но для Данте — я всё. И нет ничего, чем я предпочла бы быть, кроме как всем для Данте. Как бы сильно он ни был моим сабмиссивом, именно я чувствую себя полностью принадлежащей. Принадлежащей его желанию ко мне, его потребности сделать меня счастливой. Вот что значит наконец-то чувствовать себя удовлетворённой?

Данте бормочет во сне, зарываясь лицом глубже в мою грудь. Какие красивые маленькие звуки он иногда издаёт.

Почти рассеянно я глажу его волосы, оставляя нежный поцелуй на его лбу. Бедный мальчик, такой измученный. Я не могу винить его. Его тело сегодня многое вынесло. Я доверяю ему, что он даст мне знать, когда с него хватит, но иногда я волнуюсь, что он даже не знает своих собственных пределов. Он так привыкпросто терпеть, что бы ни случилось; выдерживать.

Сначала мне было жаль наказывать Данте, причинять ему боль. Я не могла понять привлекательности того, чтобы кто-то по обоюдному согласию (и с любовью) избивал тебя. Но теперь я знаю, почему он этого хочет — потребность искупить свои грехи, освободиться от чувства вины, принять наказание и получить отпущение грехов. В отличие от множества других сокрушительных тайн, которые он тащит за собой из прошлого, — вещей, за которые он никогда не простит ни себя, ни других.

Всякий раз, когда я думаю о том, какой, должно быть, была жизнь Данте раньше, я просто хочу, чтобы кто-нибудь когда-нибудь его обнял. Много обнимал.

В нём сейчас так много тьмы, так много затвердевшей боли, толстые уродливые шрамы на тех частях себя, которые он потерял, которые были отняты у него силой. Тьму уже не успокоить объятиями. По крайней мере, нетолько объятиями. Нет, тьму нужно вытаскивать из тела Данте, как нить боли, которая распускается все больше, чем сильнее тянешь.

Я чувствую себя безнадёжной перед лицом боли Данте, той разбитости, которую он охраняет, как семейную реликвию, которая уже никому не дорога, но которую нужно оберегать всегда. Я ничего не могу сделать, чтобы отменить ту боль, которую он пережил. Но я могу дать ему возможность контролировать свою боль сейчас, даже если это другая боль, физическая... Одним словом он может остановить это.

Если бы он только, чёрт возьми, использовал это слово, когда оно нужно. В его власти определять свои собственные пределы, я знаю, но мне пришлось остановить сцену; я не могла вынести реального ущерба — даже случайного.

Раньше, после того как я помогла ему слезть с креста, мы просто лежали на полу некоторое время. Данте тяжело дышал, всё ещё потерянный где-то в подпространстве. Давая ему необходимое пространство, я просто держала его за руку, ожидая, когда он вернётся ко мне в своём темпе.