Книга Чумной Лис, страница 51 – Ольга Михайлова

Подготовка к «Танцу лунной ночи» заняла у Мэй долгие месяцы, каждый шаг, каждый взмах руки были отточены с неимоверным усердием. Она видела себя на сцене, среди мерцающих огней, как лунная фея, пленяющая взгляды зрителей. Но теперь, под тяжестью траура, даже мысль о танце вызывала лишь горькую усмешку.

Линьсинь сочувственно улыбнулась. Ван Мэй танцевала очень грациозно, давно приготовила костюм и собиралась выступить на празднике Чжунцюцзе. Но траур по принцу Ли Мину уничтожал все её надежды. Строгие правила похорон, касающиеся всех членов императорской семьи, включая наследного принца, были незыблемы. Всякое отклонение от установленного ритуала грозило бесчестием. Белые, грубые ткани траурных одежд, скорбные флаги, развевающиеся на ветру, — всё это символизировало отказ от мирских утешений, смирение перед волей Небес и глубокую скорбь по усопшему.

Линьсинь понимала, что для Ван Мэй это означало утрату возможности проявить свой талант. Но что поделать? Конфуцианский идеал сдержанности требовал отказа от всего, что могло бы показаться проявлением легкомыслия. Простота убранств, полное отсутствие украшений, вышивки, дорогих тканей и драгоценностей — это было время тишины и горестных раздумий, а не веселья и танцев.

Однако, что же она всё-таки забыла?

Они с Мэй вышли из шатра на поляну. Всё было оцеплено. Стражники сгрудились возле императорского кортежа, которому предстояло везти в столицу останки наследного принца. Линьсинь остановилась, не в силах оторвать взгляд от скорбной сцены. Императрица отдавала последние распоряжения о пути следования в столицу. Её лицо, обычно сиявшее спокойствием, теперь казалось высеченным из камня, но дрожащие руки и сгорбленная спина выдавали её горе. Её голос звучал глухо. Рядом с ней стоял Хань Чжэньшань, и Линьсинь вынуждена была признать, что при солнечном свете он так же красив, как при лунном. Хань внимательно слушал её величество. Внезапно взгляд его встретился с взглядом Линьсинь. На одно мгновение, показавшееся вечностью, в его глазах промелькнуло что-то иное — живое, тёплое, отчего у Линьсинь перехватило дыхание. Это было больше, чем просто узнавание. Это было… что это было?

Но в тот же миг он отвернулся.

А потом… потом Линьсинь вдруг поняла, что она забыла! Поняла просто потому, что это забытое шло по тропинке у кромки леса вместе с её братцем Цао Цзюньмином! Она забыла Шэня Панжуня. Ещё вчера она ложилась и вставала с мыслью о нём, а сегодня он совершенно выпал из её памяти. Исчез, пропал, сгинул. Она за всё утро ни разу не подумала о нём, просто не вспомнила. Сейчас она смотрела на этого мужчину, словно видела впервые. Он не показался красивым: чуть одутловатое лицо, жестокий прищур глаз, тонковатые губы… Что она могла находить в нём?

В голове у Линьсинь воцарилась пустота, в которой роились обрывки недоумения. Память, словно бумага, с которой стерли нужные иероглифы, оставалась безупречно чистой. Она пыталась нащупать хоть какое-то эхо былого трепета, но вместо этого поймала себя на холодном анализе его фигуры. В этом человеке не было ничего, что могло бы удержать взгляд, кроме разве что небрежной, слегка вульгарной холёности сынка знатной фамилии.

Шэнь Панжунь что-то оживленно говорил Цао Цзюньмину, жестикулируя короткими пальцами с массивным перстнем. Линьсинь почувствовала острую вспышку стыда за ту незнакомку, которой была ещё вчера. Как эта глупышка могла тратить драгоценные мгновения жизни на этого человека?