Книга Призраки и пулеметы, страница 190 – Александр Бачило, Шимун Врочек, Александр Шакилов, и др.

Я бесшумно вспрыгнул на подоконник, отодвигая штору. Ступил на мягкий ворс ковра. Он заглушил мои шаги. Говорят, что мы, господари Дракулы, обладаем слухом скорее волчьим, чем присущим человеку. Поэтому я отчетливо слышал в глубине комнаты чье-то частое дыхание и стук сердца. Я возликовал: мисс Люси была здесь, она ждала меня, предвкушая нашу встречу.

Я шагнул вперед, собираясь позвать ее.

И в это страшное мгновение луна выглянула из рваных облаков. Ее молочно-белый луч проник в комнату. И я увидел перед собой… нет, не мисс Люси. Это был незнакомый мне пожилой джентльмен. Он стоял, опираясь одной рукой о стену, в другой его руке был зажат подсвечник со свечой, которым он, видимо, надеялся защитить себя. Лицо бедняги покрывали багровые пятна. Я понял, что его вот-вот хватит удар. Выставив вперед ладони, я хотел сказать ему, что ошибся, что не желал нарушить его покой, но несчастный захрипел и сполз по стене, с громким стуком выронив подсвечник. Хрип перешел в сдавленное бульканье.

Я бросился к нему, но поздно. Он умер.

Звать на помощь было бессмысленно. И хотя ужас от случившегося и мучительное чувство вины терзали меня, я понял, что не могу даже позвать кого-нибудь к умершему, потому что придется объясниться, бросив тем самым тень на ту, что позвала меня. Люси была где-то здесь, в этом большом доме, но я не знал, где ее искать. Мысль о том, что я могу вновь ошибиться и напугать еще кого-то, была невыносима. И я малодушно бежал.

Мне посчастливилось скоро поймать экипаж. Я понесся прочь от страшного дома, как будто адское пламя жгло мне пятки.

Сейчас принимаюсь за эти записки, чтобы хоть как-то уложить в голове произошедшее и, быть может, понять, как исправить ужасную ошибку, мной совершенную. Но никакая мысль не идет мне в голову.

Я не знаю, что делать и как поступить.

Возможно, Джонатан окажется умнее и храбрее меня и подскажет мне выход. Пусть ценой будет его осуждение, его неодобрение. Пусть он судит меня со всей суровостью, но его острый ум, здравый смысл и знание лондонского света сейчас остаются единственной моей надеждой.

28 мая

Наверное, впервые в жизни я не знаю, что сказать. Но, несмотря на то, что внутри у меня все кипит гневом и обидой, что страх и вина терзают меня, несмотря на мучительный стыд за собственное простодушие и доверчивость, рука моя тверда, и, выводя эти слова, перо не дрожит в ней. Благословение Небесам и крепкой моей природе, я уже чувствую, как силы возвращаются ко мне. Возможно, благотворно действует на меня сам вид этого дома, который я уже привык считать своим.

Если бы наш разговор с Харкером состоялся здесь, на моей лондонской квартире, быть может я и не сдался бы так быстро, не потерял бы присутствия духа, не поддался бы низкому порыву малодушия. Но я явился к нему.

Сейчас мучительно стыдно мне вспомнить, как я, едва дождавшись утра, примчался в его квартиру, как рассказал ему все и, умоляя спасти меня, едва не упал перед ним на колени. Он выслушал меня спокойно, сидя в кресле. Короткая трубка дымилась в его серебряной руке.

— И чего вы хотите от меня, друг мой? – строго спросил он. – Я дал вам билет в общество Лондона. Я сделал все, чтобы вы заняли в нем достойное место. И что сделали вы? Вы погубили себя!

— Но… мисс… – я оборвал себя, не желая назвать имя той, которая занимала мои мысли. Я готов был погибнуть, но не допустить, чтобы на нее пала хоть малейшая тень.