Онлайн книга «Призраки и пулеметы»
|
Молоко не помогло, как не помогало оно никогда раньше. Лихорадка крепко впилась когтями в Макинтоша и без спешки, с наслаждением пожирала его изнутри. Макинтош беспрерывно дымил теперь вишневым табаком из пенковой трубки с длинным тонким мундштуком. От курения здорово мутило, зато боль притуплялась, птенец в солнечном сплетении как будто делался меньше и тише. Будучи внутри вымотан и нездоров, снаружи Удо Макинтош имел вид самый мужественный: бледное лицо, украшенное аккуратными усами, выдающийся подбородок, отполированные ногти, парадный мундир. Капитан полагал своим долгом всякий раз встречать пассажиров лично. Обыкновенно это не составляло труда: сразу с холода они бывали заторможены и необщительны. Макинтош с любопытством даже наблюдал, как проплывают мимо снобические, безэмоциональные лица. Но в этот раз Макинтошу не терпелось приступить к погружению. На изнанке хроническая болезнь его ослабляла хватку, а то и отпускала вовсе. Рядом с капитаном стоял доктор Айзек Айзек. Был Айзек стар, сед, ростом невысок, притом сутулился. Всякая эмоция мгновенно находила выражение на его морщинистом лице. Глаза, увеличенные толстыми стеклами очков, смотрели проницательно, цепко. — Вы никогда не задумывались, капитан, отчего они раз за разом туда возвращаются? — Вам это удивительно, Айзек? — А вам разве нет? Уж вы-то лучше прочих понимаете в этом вопросе. Капитан посмотрел на Айзека оценивающе. — Бесчеловечная процедура, – продолжал тот. – Никак нельзя к ней привыкнуть. Вот оно что, понял капитан. Доктор намекал всего лишь на онтымэ[12]. Макинтош никогда не покидал «Бриарей» в Науканском порту. И команда полагала, причиной тому онтымэ – луораветланский напиток, без употребления которого ни один британец не мог сойти на холодную северную землю. Макинтош не считал нужным отрицать свою неприязнь к луораветланской химии. Это было простое и доступное пониманию матросов объяснение. Онтымэ не любил никто. Колючее зелье обжигает пищевод и желудок, проникает в кровь и надежно обволакивает сердце глухой ватой. Будто самую душу отравили анестетиком. Все так, совершенно бесчеловечная процедура. Но у Макинтоша были другие причины не любить Наукан. Настоящие причины, о которых он не хотел и не мог говорить. — Не припоминаю, чтобы вы отказывались от увольнительных, Айзек. — Верно, не отказываюсь. Но всякий раз боюсь. Знаете, я когда вкус отравы этой чую – тотчас перед глазами пароход «Фараон». И мысль: а ну как обратного пути не будет? — «Фараон»? Айзек снял очки с толстыми стеклами и стал их протирать огромным ярко-желтым платком. Лицо его при этом сделалось задумчивым и беспомощным. — Полвека тому довелось мне, мальцом еще, служить на Пемброкской верфи в команде ныряльщиков. Жаль, капитан, не застали вы тех времен. Заря эфирного пароходства. Все в новинку, всюду открытия… – Айзек помолчал, глядя куда-то мимо Макинтоша. Мыслью он был далеко. — Однажды случилось нам поднимать с изнанки смитовский «Фараон», который за год до того только был спущен в эфир. Что за пароход! Нынешним-то не чета, но по тем временам был форменный сокол. Это когда со стапелей спускали. А вернулся… — Призраком? Айзек кивнул. Призраками издавна звали пароходы, затонувшие в быстрых подэфирных течениях. |