Книга Медь и мёд, страница 120 – Яна Лехчина

— Госпожа Ольжана, – улыбнулся Лале мягко, – уж лучше я стану землёй и воздухом, чем буду нянчить чужих детей в небесных чертогах или печалиться от того, что никто не кормит мою домовину сладкой кашей.

Он наклонил чашу так, чтобы ладанный дым окурил измельчённые травы. Достал из сумки книжечку в потрёпанной обложке – стихарь. Открыл на одной из пожелтевших страниц и начал читать благословение над чашей. Голос Лале был хорошо поставлен, негромок и вкрадчив – Ольжана понимала, что он без труда придерживается нужной громкости и темпа, хотя у неё самой в горле уже першило от долгого шёпота. Вот что значит – опыт.

Лале читал по-иофатски. Слова казались Ольжане бархатными и музыкальными – но не успела она проникнуться, как Лале замолчал. Поднёс к чаше лучинку, и травы внутри занялись беловатым пламенем.

— Чистый огонь, – представил Лале, делая жест рукой.

— А говорили, что его долго разводить, – произнесла Ольжана одними губами, глядя то на пляшущие белые языки, то на покойницу в домовине. Не кощунственно ли так много говорить при ней?..

— Для суда такой не сгодится. – Лале зажёг от очищенного огня свечи и вернул их в подсвечник. Разогнал ладонью ладанный дым. – А для отчитывания – вполне.

Ольжана положила руки на скамью, сжала обтёсанный край. Ей нравилось, как в бане было душисто и умиротворённо – светлый островок посреди южной ночи. И как далеко было всё, что её пугало, – долгие степные дороги и дремучие леса, разбойники и чудовища.

Лале тяжело поднялся, сделал несколько шагов к домовине и остановился у головы покойницы. Перехватил стихарь и очертил круг ладонью с выпрямленными пальцами.

Ольжана пожалела, что Лале снова стал читать по-иофатски – но, наверное, как башильер, он не мог позволить себе другого. Хотя даже в стихирах на языке, который Ольжана не понимала, было своё очарование. Мысленно она пожелала душе покойницы как можно легче и безболезненнее перебраться на другую сторону – какой бы та ни оказалась.

Лале вложил покойнице в руки веточку сухой лаванды – Ольжана положила бы и веточку полыни, ну так, на всякий случай. От нечисти и злобных духов. Но её совета не спрашивали, поэтому она только молчала и слушала. Любовалась горящей лампадкой и свечами, охваченными чистым огнём. Рассматривала узоры на погребальной одежде и сравнивала их с теми, что вышивали на её родине. А потом поймала себя на мысли, что дольше, чем что-либо, она разглядывает Лале. Ей нравился его голос – он казался звучнее и ниже, чем в обычной речи, – и нос с отцветающим кровоподтёком на горбинке, и ссутуленные плечи с чуть скошенной спиной, и чёрное одеяние, и щёки, заросшие тёмной щетиной, и прищуренные глаза, и даже рваные шрамы – было в них нечто загадочное, кроткое и печальное, а Ольжана понимала, что ей много-то и не надо, чтобы расчувствоваться и увлечься.

Она запоздало подумала, что надо бы попросить для него воды – опыт опытом, а тяжело так долго читать без остановки.

И вновь разглядывая его лицо, повёрнутое к ней полубоком, и линию плеч и рук, Ольжана одёрнула себя: вот это уже – точно кощунство. Заглядываться на монаха прямо у домовины с усопшей.

Скрипнула дверь – вернулась жена бондаря. Она несла поднос, уставленный вещами – Ольжана не рассматривала их все, должно быть, там были ещё свечи и обереги, которые местная церковь не считала противными Дланям. Но главное: Ольжана увидела кувшин с чашей. Значит, жена бондаря – умница и сама догадалась принести Лале воды.