Книга Перевоз Дуня держала… Это он – мой мужчина!, страница 47 – Ирма Гринёва

Саша подробно рассматривал технические достижения – легковые машины, тракторы, вагоны, паровоз. Но первое, что бросилось ему в глаза, как только он заглянул в этот зал, была огромная Карта индустриализации Советского Союза, с обозначением городов, центров промышленности и мест добычи полезных ископаемых, изготовленных из самоцветов и драгоценных камней. Как утверждала табличка под этим огромным экспонатом, площадь Карты составляла 22,5 кв.м, и в ней использовалось более 10 тысяч камней. Но даже не это в ней было самым поразительным. Главное было – это размеры страны, бывшей его Родины. Вот она вся перед ним, как на ладони. Сохранены все территории. Объединены общей идеей. Страна развивается. Богатеет. Сбросила с себя тысячи ненужных ей людей и пошла дальше, не оглядываясь. Отряхнулась, как пёс после купания. Вывела их, как блох. Очень больно было ощущать себя паразитом, которого выковыряли и отбросили в сторону с тела страны. И плевать ей на их ненависть, отчаяние, боль, что можно объединить в одно слово – ностальгия. Слово не русское по происхождению, но только русскими людьми прочувствованное, переживаемое столь глубоко.

Народу на выставке было много. Очень много. И французов, и гостей из других стран, и русских. Русские, определив соотечественников по каким-то внутренним, одним им известным ощущениям, кучковались в группки.

В одних злорадствовали – и ничего-то Советы не могут придумать сами! Внешний вид легковых автомобилей заимствован с французских Рено, фасоны платьев, запах духов – всё слизано у кого-то. Да и все их достижения ничто иное, как то, что уже было до них, от чего они отказались, сами же и разрушили, а теперь возродили и выдают за своё.

В других молча смолили сигаретами, прикуривая друг у друга. И также молча, не знакомясь, расходились, не поднимая глаз, так пряча набегавшие слёзы.

В третьих оживленно делились впечатлениями о выставке, открыто выражая восхищение от увиденного.

В четвертых царило смятение и растерянность. В их головах никак не умещалась шагающая семимильными шагами в сторону прогресса страна с их Родиной, которую они оставили когда-то, из которой были вынуждены бежать. Им до сих пор казалось, что она такой же и осталась – разрушенной, озлобленной, нищей, голодной. То, что когда-то писал в своих дневниках Бунин: «…Какая гнусность! Все горит, хлопает деревянными сандалиями… с утра до вечера только и разговору, как бы промыслить, что сожрать. Наука, искусство, техника, всякая мало-мальски человеческая трудовая, что-либо творящая жизнь – все прихлопнуто, все издохло», уже не соответствовало действительности.

Не меньшее впечатление и даже большее количество споров вызывал третий раздел – искусство. Картины, гравюры, скульптуры, макеты театральных постановок, произведения прикладного искусства были близки и понятны сердцу русского человека, всё было милое, родное, что только усиливало ностальгию, но потрясения не вызывало. Русский народ талантлив, с этим никто не спорил. А вот что касалось художественных фильмов, документального кино и, особенно, спектаклей Московского Академического Художественного театра им. Горького, здесь всё вызывало ожесточённые баталии.

Да, можно было списать на советскую пропаганду тот бешеный энтузиазм, какой-то запредельный оптимизм, какие-то немыслимые рекорды, лавиной обрушивающиеся на головы тех, кто смотрел документальное кино. Но не могло же всё это быть на ровном месте? А куда девать ощущение жизнерадостности, которое возникало после просмотра лёгкого, наивного, светлого фильма «Цирк» с открытыми лицами актёров и продолжающей звучать в душе и после сеанса музыкой?