Книга Перевоз Дуня держала… Это он – мой мужчина!, страница 13 – Ирма Гринёва

— А што же мне-то деять, Матрёна Поликарповна? Присоветуй!

— А што положено Вам, матушка, Божьим уложением, яко законной пред ним и людьми супружницей, так и соответствуйте. На выю мужу пилу не точите, но и себя не роняйте. Коли любите Кондратия Саввовича, так и не скрывайте того. Зришь, и его сердечко на любовь да ласку откликнется. А с Фиской и детишками ихними пусть сами разбираются. Их зазор – ихнее и тщание.

⁵⁸ – вид хищной птицы из семейства соколиных

11

Вот уж кого не ожидала узрети на своих именинах Дуняша, так енто супружника свово, Кондратия Саввовича. За те два месяца, что прошли с поездки Дуняши на красильню, окончившейся сердешной раной и непониманием, он в городском дому носу не казал. Дуняша понимала, што рассердила мужа, и тем, што колготу учинила, и тем, што сбежала домой без позволения, без разговора по душам, яко положено меж супругами…

Всю обратну дорогу бедовала Дуняша. Тако всех жалко было, тако жалко! И не только деток. Но и Савву Игнатьевича, и Арину Микулишну, и Кондратия Саввовича, и даже Фиску. Не было бы деток – вымела бы её поганой метлой Дуняша, яко Лушку, да и дело с концом. А тута… И катилась горюча слеза из Дуняшиных очей чрез ланиты, бо себя то было больше всех жальче.

По-своему уразумел слёзы хозяйки Степан. Остановил коней, слез с облучка, снял шапку с главы

и обратился к Дуняше с такой речью:

— Дозвольте, матушка, слово молвить?

Дуняша удивилась, но, понеже зрил Степан без дерзости и блажнья, позволила.

— Нетути у меня сил зрить, яко Вы, матушка, убиваетесь, слезами горючими умываетесь. Велите сдеять мне што. Любой грех за Вас на свою душу возьму.

— Што ты! Бог с тобой! – испужалась Дуняша, – Ишь, што удумал! Ты это брось!

Эх, давно надо было, сразу после Лушки, отправить куда подале и Степана, а то доведёт он со своей любовью да тщанием до греха. Да жалко его было. Нету его вины в его чувствованиях. И спросила Дуняша напрямик:

— Ты лучше скажи мне, Степан, яко ты свою судьбу дале понимаешь?

— Служить Вам, матушка, верой и правдой!

— Енто-то понятно! А вот есть ли у тебя каки мечтания? Чем тебе любо на покое заниматься?

Задумался Степан, а потом, помявшись, рёк:

— Любо мне, матушка, сбрую конску размалёвывать, всяки разны узоры на ей выводить.

Ничего не ответила на то Дуняша, лишь главой кивнула и велела ехать домой, а про себя подумала – конска сбруя ведь тоже из кожи деется, надо будет об ентом Кондратию Саввовичу подсказать.

А воротяся в город, пристроила Степана в саму ладну кожевенну мастерскую. Себе же в конюхи взяла, испросив совета у тятеньки Саввы Игнатьевича и маменьки Арины Микулишны, людину в летах, семейного, сноровистого и степенного, с коим за ворота без студа и опаски можно выйти.

Эх, чужую судьбу то быстро разрешила, а вот со своей никак не получалось управиться. Ох, сколько дум Дуняша за енто время передумала, ох, сколько! То от беспроторицы чуть ли не челом в стенку билася, то унынию поддавалася. Но придумала-таки яко ей дале жить, на што уповати. Дитё ей надо родить, вот што! В родной кровинушке раствориться, туда любовь свою нерастраченну направити, коли мужу она не надобна. Только для ентова Кондратий Саввович должон под бочком быть. Так и этак прикидывала Дуняша, яко же ей с супружником свидеться? А тута он сам пожаловал!