Книга Его счастье, страница 72 – Энжи Вэс

Саймон не выдержал нахальства и ударил его кулаком по лицу так сильно, что тот отлетел в угол. Валяясь на полу, барон достал платок из кармана и начал вытирать кровь, полившуюся из носа. Его взгляд был озлоблен и растерян. И пусть завтра он красуется разбитой губой. Саймону плевать! Скорее всего, он бы стерпел эти угрозы, если бы его оскорбления не перешли на Оливию. Саймон встряхнул пару раз битые костяшки.

— Значит так, Лонгстри, пусть ты приглашенный герцогиней гость, − тихая интонация наполнилась гневными нотками, − я прощаю все сказанное тобой здесь и сейчас. Я опущу даже то, что ты пытался мне угрожать в моем, черт побери, доме! Но, − с беспощадным взглядом он придвинулся к нему, отчего барон чуть не впечатался в стену, − если я увижу, как ты трешься около двери леди Уотсон, угрожаешь ей, говоришь с ней или хотя бы стоишь рядом, твоя жизнь на этом оборвется. Оставь ее. Ты знаешь, Лонгстри, что я не шучу. Забудь даже как дышать в ее сторону.

Лонгстри испугался напора Саймона. Вероятно, он не ожидал от неизменно холодного и сдержанного герцога такой буйной реакции. Наверное, поэтому он так открыто вел с ним игру, дергая струны. Чертов гад! Саймон итак слишком долго ждал этого момента. Он понимал, что если вовремя не указать крысе свое место, она вскоре сядет за стол с хозяином.

Барон скользнул вверх по стене и понесся вниз по лестнице.

Он остановился на лестничной площадке и сказал:

— Сроку вам три дня, ваша светлость! — и скрылся в тени второго этажа.

Такие люди, как Лонгстри, не забывают обид. Особенно он запомнит в деталях все то, что произошло здесь сегодня. Но Саймон ни капли не жалел о своих действиях, потому что считал это лишь малой частью того, что барон заслуживал.

Он только взглянул на дверь, за которой находилась Оливия. «Оливия» − шепотом слетело с губ ее имя. Он приложил ладонь к поверхности. Пусть спит спокойно, а Саймон будет хранить ее сон. Да, он будет беречь ее, несмотря на ее раздражение или даже ненависть к нему, потому что он держал ее в неведении. Каждый раз она открыто злилась, либо следовали упрекающие взгляды. Румянец подступал к ее лицу, и каждый раз она была превосходна.

В такие секунды, как эта, в памяти вырисовывались черты забытых лет их детства. Когда Саймон ненарочно выводил из себя маленькую девочку, слегка подшучивая над ней.

— Саймон, дорогой! — окрикнули его.

По лестнице поднимались его мать и леди Уоррен под руку, будто старые подруги. Это его удивило.

— Что ты тут делаешь один?

Саймон краем глаза заметил на полу пару темных капель свежей крови. Он враз наступил на них.

— Я как раз собирался идти в постель, миледи, − сухо ответил он.

Хитрые глаза герцогини говорили о том, что сейчас последуют неизбежные попытки сватовства с леди Уоррен. Она метнула недобрый взгляд на дверь Оливии.

— Мы с Шарлоттой тоже поднимались в свои комнаты, и по дороге я ей устроила небольшую экскурсию, как ты в детстве бегал по дому и озорничал. − От обеих прозвучал звонкий смех. — Однажды на этих перилах…

Да, миледи. Только ты забыла добавить, как за каждое озорство маленький мальчик получал наказания в виде жестких ударов прутьев, запираний в чулане на целый день, а также лишений завтраков, обедов или ужинов. Саймон поежился от жутких воспоминаний.