Книга В тени королевы, страница 119 – Элизабет Фримантл

— Однако необходимо получить разрешение королевы, – замечает Стокс. – Без него не обойтись. Брак против воли ее величества грозит большими неприятностями.

— Большими неприятностями… – задумчиво повторяет Кэтрин.

Мне приходит на ум, что обещание неприятностей, скорее, ее соблазнит, чем отпугнет.

— Елизавета куда двуличнее своей сестры, – говорит maman. – Но я знала ее еще девочкой. И мне известно о ней кое-что такое, что она предпочла бы сохранить в тайне.

— Может быть, ты ей и напишешь, Фрэнни?

— Так и сделаю, – отвечает maman. – Вряд ли она мне откажет. Напомню о тех днях, что мы провели вместе в доме у Екатерины Парр, это ее подтолкнет дать вам свое благословение.

Стокс издает короткий сухой смешок. Я смотрю на Кэтрин, потом на Пегги: они недоуменно переглядываются, явно не понимая, о чем речь – или, точнее, что осталось несказанным. Ясно одно: maman имеет на королеву какое-то влияние.

— Да, я ей напишу. Это поможет. И, Киска… – Она поворачивается к моей сестре. – Pas de betises! Никаких глупостей!

Мы все смеемся. Этот миг мне хочется сохранить навечно, словно засахаренные фрукты в бутылке – кусочек лета среди зимы.

— Теперь скажи мне, – говорит она, когда смех стихает, – как дела при дворе у Левины? Говорят, ее миниатюры пользуются большим успехом.

— Так и есть, maman, – отвечает Кэтрин. – Она нарисовала уже всех и каждого, а портретов королевы написала больше, чем у меня пальцев на обеих руках. И тебя рисовала, верно, Пегги?

— Верно. – Пегги, повозившись с мешочком на поясе, достает оттуда маленький сверток. – Это вам.

Она протягивает сверток maman, а та мне, говоря:

— Боюсь, в последнее время пальцы плохо меня слушаются. Мышка, разверни, будь так добра!

Я осторожно снимаю обертку и вижу миниатюрный портрет Пегги. Maman с улыбкой берет его в руки.

— Пегги, как мило, что ты об этом подумала! Спасибо, моя дорогая!

— Вы… вы всегда были мне словно мать, – отвечает Пегги.

Голос у нее дрожит; и вслед за этим наступает неуютное, тяжелое молчание, словно все мы вдруг вспоминаем то, о чем хотели забыть.

— Что ж, – говорит наконец maman упавшим голосом, – теперь я, пожалуй, вздремну.

В щель между прикроватными шторами сочится тусклый утренний свет. Мне нравится, когда полог приоткрыт на ширину ладони: сквозняков я не боюсь, а в окне видно ночное небо. В ясные ночи в мое окно здесь, в Шине, светит одна яркая звезда. Она неподвижна, всегда на одном и том же месте – порой, когда не могу заснуть и в голове бродят тревожные мысли, взгляд на нее меня успокаивает. Иногда я воображаю, что это Джейн смотрит на меня с небес.

Эхо тычется мне в пальцы мокрым носом, просит, чтобы погладили. Рядом со мной тихо спит Пегги, по другую сторону от нее – Кэтрин, раскинувшись на кровати и закинув руку за голову; темный силуэт на белой подушке. Обе крепко спят. А я часто часами лежу без сна, осаждаемая разными мыслями – десятками «как?» и «почему?» из тех вопросов, на которые легче всего ответить верой. Но что-то во мне не довольствуется легкими ответами: я хочу объяснений, не требующих прыжка воображения, которого хочет от нас Бог.

Потом мне вспоминается, как нахмурилась Пегги при упоминании Хертфорда – и в душу падает камешек сомнения насчет брака сестры. Вечером, когда мы с Пегги уже ложились в постель, а Кэтрин еще не поднялась в спальню, я спросила, что она думает о Хертфорде.