Книга Запретная любовь, страница 107 – Халит Зия Ушаклыгиль

Бюлент убежал, чтобы не слышать ответа Нихаль, но Нихаль была не в состоянии ответить. Она ничего не могла сказать отцу и слышала позади шаги Бехлюля и Бихтер. Нихаль шла, не поворачивая головы, не поднимая глаз, Аднан Бей шёл рядом.

— О, бедная старая дева! — говорила себе Нихаль и думала, пока эта фраза рефреном повторялась в её сердце. Она думала, что желание мадемуазель поехать в родные края и упоминание об усталости были не более, чем отговоркой. Бихтер испытывала к ней неприязнь, которую никогда не могла скрыть. Её воспринимали как помощь с капризами Нихаль. Сколько раз Бихтер намекала на это старой деве. Её присутствие в доме беспокоило Бихтер. Несомненно, что она это и организовала. Однажды она, должно быть, сказала мужу: «Спасите меня от этой женщины!» Тогда жертвы, которые бедная старая дева беспрерывно приносила все эти годы, были забыты и ей сказали, что покой в доме будет возможен, если она оставит Нихаль одну. После этого элегантного объяснения ей дали возможность попросить об отпуске, чтобы оставить в качестве утешения то, что её не выгнали, как неблагодарную служанку.

Как этот мужчина, о Боже, этот отец не видел, не чувствовал, что после того, как у дочери один за другим будут отняты все близкие, она не сможет жить, да, она не сможет найти в себе силы, чтобы жить в полном одиночестве!

Нихаль опять мёрзла. Она уже не чувствовала тепла солнца, недавно согревшего её, она ощущала лишь талый снег, упавший на шею, когда она спустилась в сад. Эта застывшая капля увеличивалась, как будто превращалась в ледяную воду, заставлявшую её дрожать.

И после этого ей говорили: «Ты разбиваешь сердце отцу!». Но ей тоже разбивали сердце. Она не знала, кто, как и почему, но была несчастна! Сегодня она была несчастна более, чем когда-либо.

Значит сейчас они ждали от неё, от её слабого сердца этой страшной жертвы. Значит если она заплачет, будет протестовать, они возразят и скажут: «Нихаль! Ты разбиваешь сердце отцу!» О! Но кто на самом деле был несчастен? Когда молчаливая Нихаль медленно, не поднимая глаз, шла рядом с отцом, временами кончиком ботинка касаясь кусочков снега, которые ещё не растаяли на дороге и остались в виде маленьких островков, то, собрав все силы, захотела тихонько, в высшей степени мягко, почти умоляя, попросить разрешения для мадемуазель Де Куртон: «Оставьте только её. Подумайте, какая огромная брешь откроется в моей жизни, если она уедет. Сейчас рядом нет никого, кто будет меня любить, все уходят один за другим. Вы, отец, меня больше не слышите, как будто Вы далеко от меня. Шакире Ханым и Джемиле тоже стали чужими. Потом у меня украли не только Бюлента, но и его сердце, он меня больше не любит и всегда с теми, кто меня не любит. А теперь и мадемуазель Де Куртон… Но отец, кто будет заботиться обо мне во время болезни, кто будет поддерживать, когда мне будет одиноко?

Мне холодно от одной мысли. О! Отныне я буду всё время мёрзнуть в этом доме. Как будто и наш дом, наш старый дом уходит с теми, кто ушёл. Вы этого не ощущаете, но я это чувствую.

Дом с изменившимися комнатами и холлами становится чем-то другим, будто потихоньку умирает и вместо него появляется облик другого дома.»

Думая об этом, она видела лицо Фирдевс Ханым с макияжем, фальшивой молодостью и скрытым увяданием. Словно это и был новый, чужой дом, возвышавшийся над мёртвой душой того старого дома.