Книга Владек Шейбал, страница 215 – Лейла Элораби Салем

Казимеж планировал оставаться в Лондоне две недели - хороший срок,дабы вволю пообщаться и просто отдохнуть в незнакомом месте. В уютной, по старинному оформленной кухне, братья сидели за столом, пили чай. Когда мирное чаепитие закончилось, Казимеж протянул Владиславу сверток, попросил развернуть. В руках Влад рассматривал вышивку святого лика Богородицы: на черном фоне бархата золотые нити так и светились-переливались словно солнце.

Мать в течении целого месяца вышивала для тебя, хотела лично подарить да не успела, - Казимеж потупил взор, стесняясь выдать невыплаканную боль.

Владислав с любовью нежным касанием провел по Лику, затем поцеловал: бархат до сих пор хранил тепло материнских рук. Дрожь прокатилась по всему его телу, пальцы затряслись в горестном рыдании, которое он более не хотел да и не мог скрывать. В облике Богородицы он видел дивный образ любимой, драгоценной матери, ведь ради нее одной - родной, безвозвратно утерянной, он стойко пережил все испытания, что преподнесла ему судьба. Он любил близких, как и они его, но окончательно осознал это, только потеряв их.

Казимеж в молчании сидел рядом и в его рослой, крупной фигуре Владислав черпал силы, коих почти лишился за последние несколько лет бесконечных работ и встреч. Наконец, взяв себя в руки, Влад успокоился и как можно спокойнее проговорил:

Казимеж, ты устал с дороги. Пойдем наверх, я отведу тебя в твою комнату.

Дни потекли тихо в мирной беседе двух братьев, которые помнили друг друга такими молодыми и лишь спустя много лет - чуть больше тридцати, встретились седовласыми старцами. Они по-новому, с иными чувствами привыкали, всматривались каждый на другого, свыкались, словно расстались когда-то в предыдущей жизни. Владислав с заботой водил Казимежа по длинным улицам Лондона, показывал достопримечательности - музеи, парки, выставки. С гордостью пригласил брата в собственный маленький театр-киностудию. Казимеж, сам будучи режиссером и сценаристом, правда, документальных фильмов о войне, с интересом и скрытой завистью осматривал творение брата, который создал все то сам, без какой-либо поддержки или помощи, но в тайниках сердца - сам того не ведая, гордился Владиславом.

Их дружеско-братские прогулки прервались одним пасмурным днем, когда хороший хозяин даже собаку не выгонит на улицу. Все небо потемнело от толстого слоя туч и в дневное время в окнах домов зажегся свет будто поздно вечером. Влад с Казимежем сидели на кухне, пили кофе, отчего-то обсуждая давно прошедшие-ушедшие дни. Разговор затянулся, став опасен для них обоих, с таким упорством отвоевавших долгожданный мир, что мог расколоться вновь от одного неуместного слова.

Мама, тетя София, бабушка Леокадия так любили тебя, с такой нежностью, теплотой оберегали тебя, - проговорил Казимеж, сдерживая гневный душевный порыв засевшей еще с детства ревности - злой, безнадежной, приносящей ему немало страданий и мук, которые он с силой воли подавлял в самом себе на протяжении жизни.

Я был младший в семье, от того так казалось. Но на самом деле гордостью всегда оставался ты, брат. Отец души в тебе не чаял, не раз приводя тебя в пример. Меня же он... он ненавидел за то, что я не родился девочкой и за то, что я пошел по собственному пути, а не той дорогой, что указал он, - Владислав, задетый за живое, не выдержал, решив поставить сегодня все точки над "i", - отец желал видеть меня архитектором или врачом, а я не стал ни тем, ни другим, что глубоко ранило его. В один день мы сильно поссорились и отец сказал, что ему стыдно за мою профессию актера, ибо дворянин по крови не может быть скоморохом. Я ответил: это моя жизнь и только мне решать, как жить. Тогда отец выгнал меня из дома, прокляв напоследок. Лил сильный весенний дождь, было темно и холодно, а я брел с чемоданом по улицам в полном одиночестве, не зная, куда идти и что делать дальше. С тех пор мы с отцом никогда не виделись.