Онлайн книга «Перемена»
|
— Вздор! — сказала одна из дальних родственниц Вишевских графиня Лаврентьева Мария Сергеевна. — Непраздные жёны по-иному выглядят да и взгляд у последних горит ясным огнём, а тут скорбь будто по усопшему. Через несколько дней слухи, более изощрённые, полетели из уст в уста, дошли до ушей Вишевского, а после кто-то поведал о них Марии Николаевне, та только ахнула, не зная, что предпринять в отношении дочери. Однажды к имению Вишевских подъехал экипаж Надежды Марковны, она пожелала видеть князя и долго с ним о чём-то беседовала в его кабинете. После её ухода Михаил Григорьевич, ещё более удручённый, чем ранее, поднялся в их опочивальню — там сидела за туалетным столиком в золотистом шлафроке Елизавета Андреевна, безучастная ко всему на свете. — Я пришёл говорить с вами, — несколько сухо, неуверенно проговорил тот, закрывая за собой дверь. Елизавета Андреевна медленно обернулась на его голос, встала во весь рост, выпрямившись: волосы рассыпались по плечам, на бледном сероватом лице выделялись чуть припухшие глаза, окружённые синевой; чужая, безобразная, глядела она на ненавистного мужа, не своим, низким голосом ответила: — Неужто эта старая змея передала лично вам слухи обо мне? Вы не поинтересовались у неё самой, чего она добивается сим действием? — Я давно, ещё во Флоренции заметил перемены, произошедшие в вас с тех пор, как мы познакомились с мексиканскими послами. — Вы всегда отсутствовали по служебным делам, возвращались ближе к полуночи, и как вы могли заметить какие-либо перемены? — Не нужно уподобляться актрисам с театральных подмосток, Елизавета Андреевна, мы с вами взрослые люди и прекрасно понимаем сложившуюся ситуацию. Вишевская засмеялась и хохот её был подобен шипению змеи. Она уселась в кресло, положив ногу на ногу, сказала: — О какой ситуации идёт речь, коль мы вернулись домой в целости и сохранности? — Не претворяйтесь! Вы не хуже меня знаете правду. — Какую правду? — Правду в том, что вы оставались с одним из них в моё отсутствие! Что вы изменяли мне с ним! Елизавета Андреевна подняла глаза на мужа, улыбка мигом исчезла с её лица, она вновь поднялась, гордо откинув голову — стройная, величественная, тихо проговорила, растягивая слова: — Да, это правда. Я действительно была с Иммануилом и полюбила его больше всех на свете, и до сих пор люблю. Он — моя единственная любовь, отрада моя, счастье души моей. Вам же, Михаил Григорьевич, стоит подумать и отпустить меня, ибо вы видите, в каком щекотливом положении оказались мы оба: вы мучаетесь от ревности и поруганной чести, я — от бессилия что-либо изменить в этой жизни, и посему я считаю: стоит всё предельно ясно обдумать. Более она не чувствовала ни страха, ни угрызений совести, ни тревоги; перед ней у самых ног разверзлась чернеющая, зловещая пропасть без дна, в которую она вот-вот упадёт. Своим признанием, она понимала, лишь усугубила злосчастное положение, но пути назад нет, всё кончено, и вот Елизавета Андреевна стояла напротив Михаила Григорьевича, без участной злости смотря ему в лицо, и тогда казалось ей, будто всё происходит не с ней, а с кем-то иным, словно наблюдает она со стороны, не чувствуя ничего в душе. А Вишевский нервно заходил по комнате, измеряя её шагами, в голове яркими вспышками картин вставали одни воспоминания за другим, среди них он вдруг припомнил странное отношение мексиканских донов к его персоне, их чуть насмешливые-жалостливые взгляды, обращённые к нему, и тихий шёпот у него за спиной. Выходит, они все знали, всё ведали и смеялись над его простотой, его наивностью, а он, малодушный, боготворил супругу, угадывал всякое её желание, задаривал подарками, любя безмерно: и ради чего? Чтобы быть униженным перед лицом заграничного общества? |