Книга Жизнь моя, страница 7 – Мишель Пейвер

— Удивляюсь, что на твоих руках есть следы от чернил. Не думала, что у солдат хватает времени писать.

— Я поэт.

— А говорил, что солдат!

— А разве я не могу быть и тем и другим?

Наконец-то она почувствовала твердую почву под ногами. Какой простор для насмешек! А против этого она никогда не могла устоять.

— Ну, конечно, можешь, — произнесла она с притворной торжественностью. — По крайней мере, можешь попытаться. Ты ведь в этом не одинок, не правда ли? В каждой толпе офицеров есть своя компания многообещающих писак. Я встречала людей вроде тебя на приемах у моего отца. Вы обладаете… назовем это «литературными устремлениями»… — Эту фразу она произнесла медленно, смакуя каждую каплю сарказма. — Мне кажется, я сумею угадать твое происхождение. — Ты — один из «Новых людей», не так ли? Твой отец был гражданином Рима, но, возможно, свежеиспеченным, из тех, кто вел дела в провинциях. Где-нибудь в нарбоннской Галлии.

Он с невозмутимым видом кивнул.

— Так я и думала. Разумеется, любящий папа купил своему сыну самое лучшее образование, какое только мог себе позволить. По разумным ценам, конечно. Хорошая местная школа, приличная, хотя и провинциальная, академия. Может быть, даже уроки греческого… недорогие.

— Совершенно верно. Мы ведь не могли позволить себе продолжительную поездку в Афины.

— Ах, правда? Какая жалость! Ты даже не представляешь, как много потерял!

— Напротив, представляю.

Это заставило ее смутиться, но, начав, надо было идти до конца. Она не забыла его замечание насчет поводка!

— Так ты решил, что, будучи в Риме, сможешь почерпнуть здесь местного колорита? Получить горстку идей для своего последующего шедевра?

— Это не было первоначальной причиной.

— А теперь стало?

Впервые он посмотрел ей прямо в лицо и выдержал паузу. Она почувствовала жаркий прилив крови к щекам.

— Да, — сказал он мягко, — как раз сейчас я действительно собираю идеи.

— Это грубо, дерзко и едва ли поэтично! — фыркнула она.

— Что тут поделаешь, я ведь солдат!

— А я думала — поэт.

— И я думал, что ты благородная госпожа. Кажется, мы оба ошибались.

В это время внезапно появился Плавт с нераскаявшейся Альбией и затопил их шквалом одышливых предисловий. Но едва старик погрузился в длиннейшее приветствие ее отцу, Тацита внезапно перестала слышать что-либо из того, что он говорил: Плавт назвал ей имя офицера, и она была слишком напугана, чтобы слышать еще что-то, кроме шума крови в ушах.

«Я поэт», — сказал офицер в своей небрежной манере. Но если бы Тацита знала, с кем она говорит, то ответила бы: «Нет, ты не поэт. Ты — Поэт. С большой буквы. Ты — Гай Кассий Виталий. Мы все читаем твои стихи. Мы знаем их наизусть. Ты — человек, сломавший все правила стихосложения, который не боится снять с себя кожу и написать, что он чувствует, в словах, которые взлетают и поют в крови, как неразбавленное вино».

Нет, ничего этого она не скажет. Она не сможет произнести ни слова. Она слишком испугана, чтобы открыть рот. И этого человека она оскорбила в лицо!

— Не знаю, что и сказать, — призналась она просто.

— Ну вот и сказала, — заметил он.

— Я не узнала тебя. Ведь я никогда раньше тебя не видела. Никогда не была ни на одном из твоих чтений.

— Я их не часто устраиваю. Редко бываю в Риме. — Он помолчал, а потом добавил: — Наверное, слишком много времени отнимают бои с германцами.