Книга Жизнь моя, страница 170 – Мишель Пейвер

Воду Кассий выплеснул.

— Сегодня вечером вино будет чистым.

Вновь Фенио не мог скрыть своего удивления. Во время военных кампаний Кассий всегда разбавлял свое вино. Всегда, без исключений.

— Чистое вино в военное время, — наставлял он новобранцев, — это скорейший путь к поражению, что уже было доказано.

«Ничего, — подумал Кассий, — на этот раз я нарушу свое правило. И, будь я проклят, если я собираюсь объясняться с моим рабом».

Фенио с несчастным видом топтался у входа в палатку.

— А теперь, пожалуйста, — начал он тем льстивым тоном, которым пользовался, когда его господину было десять лет и он не хотел есть вареную свеклу, — по крайней мере позволь мне принести тебе блюдо лепешек. Ты здесь с самого утра, ни съев ни кусочка, а скоро полночь! Даже Акилиан обеспокоен. — Он сказал это так, словно это был беспрецедентный случай, ведь не секрет, что Фенио, критянин с горячей кровью, считал молодого адъютанта холодней, чем самая холодная рыба.

— Я же сказал тебе, — зарычал Кассий, — мне не нужна еда. А что касается Акилиана, передай ему, чтоб ложился, он ведь не на дежурстве. — Помолчав, он добавил: — Скажи ему, чтоб он явился ко мне завтра, как только рассветет.

«Конечно, к тому времени я приму решение, — подумал он. — Конечно, богиня укажет мне путь».

Он повернулся к рабу.

— А ты, — сказал он по-гречески, чтобы не поняли часовые, — придешь ко мне за два часа до рассвета. Один. Возможно, я осмелюсь поручить тебе одно дело.

— Ты — осмелишься? — Раб выглядел смущенным.

— Именно это я сказал, — отрезал Кассий. — Теперь иди. И больше никаких пререканий!

Но, к его удивлению, старый критянин топтался у выхода.

— Ты не слышал меня? — проговорил Кассий сквозь зубы.

Фенио помялся.

— Ты будешь гневаться, но я должен тебе что-то сказать.

— Что?

Фенио снова помялся. Затем быстро выпалил:

— Что бы ты ни решил, я думаю, тебе надо увидеться с ней в последний раз. Выяснить, почему она оставила тебя. Ради твоей же пользы. Я действительно думаю, что это необходимо тебе.

Кассий стал совершенно неподвижным.

— О чем, во имя Гадеса, ты толкуешь? — спросил он мягким спокойным голосом, которого его люди привыкли опасаться.

— Я… я узнал ее печать, — запинаясь, сказал раб. — Об остальном я догадался. Прости. Меня надо выпороть. Но это слишком важно. Я должен был высказаться.

Кассий стоял посреди палатки, нагнув голову, как бык.

— Выпороть, ты говоришь? Тебе повезло, что я не свернул тебе шею. Теперь убирайся… Пока я не передумал.

Когда раб ушел, Кассий остался стоять посреди палатки, сжимая и разжимая кулаки.

Увидеть ее в последний раз. Выяснить, почему она ушла.

Это то, сказал он себе, чего я никогда не сделаю. Это было бы слишком болезненно. Да и какой в этом смысл?

Но это ему не помогло.

Он подошел к столу и наполнил вином кубок для возлияний. Ногой он откинул угол одной из шкур, прикрывающих пол, и осторожно вылил рубиновую струю на холодную ржаво-красную землю.

Вино для Великой Матери. Пей, богиня. Это лучшее из тех, что у меня есть. И укажи мне, что я должен делать.

Потом он дал нескольким каплям упасть на маленькую горку соли, пшеницы и зеленых оливок, которые на рассвете этого дня, перед тем как получить письмо Тациты, он положил на поднос как приношение своим предкам.