Книга Дневник Булгарина. Пушкин, страница 68 – Григорий Кроних

От этих мыслей мне делается страшно, как посреди кошмара. Уж верно, избегнув стольких опасностей на полях сражений, я должен чем-то значительным наполнить мою мирную жизнь. Польза, которую я хотел бы принести моему новому отечеству хоть в малой мере должна искупить все неправое и подлое, содеянное мной. Всякий ли старый вояка должен чувствовать вину за то, в чем ему пришлось участвовать? После Березины я уже не мог, как прежде, абсолютно чистосердечно восхищаться Наполеоном. Он сделал меня капитаном гибнущей армии, которую император раз за разом бросал против войск целой Европы. Зачем я выжил? Зачем мне Господь дал новую жизнь в России? Верно, она и была моим предназначением, коли Провидение дважды направляло меня сюда: в отрочестве, и после крушения империи Наполеона. Как за десяток лет я, иностранец, служивший врагу в офицерском чине, изгой, сохранивший привязанность лишь избранных друзей, сумел сделать карьеру издателя? Неужели одним бойким пером и приятным обхождением? Разве тут не обнаруживает себя рука Провидения?

В рамках дозволенного я имею и вес, и мнение. Мнение это, смею думать, со станицы «Северной Пчелы» становится мнением многих людей. За это можно и от Бенкендорфа потерпеть, и Родофиникина уважить. Но не пользоваться такой привилегией, дарованной мне публикой, значит зря хлопотать об остальном.

Куда направить это мое новое оружие? Старым я много накуролесил. Сначала обращал его против французов в Финляндской кампании, затем против испанцев и русских — в рядах наполеоновских улан. Первое случилось по воле судьбы, забросившей меня сначала в Шляхетский корпус, затем и на русскую военную службу. Второе стало исполнением долга перед первой моей родиной — Речью Посполитой. Белый орел был тогда моей путеводной звездой. Для поляков она оказалась несчастливой, видно суждено им вечно быть игрушкой в руках государей Европы, пресмыкаться перед теми, кто правит бал. А России суждена судьба их вечной, ревнивой и ревнуемой соседки. От того ее ждут бесконечные международные интриги и продлятся они до тех пор, пока Россия не вольется в европейскую семью действительным, а не формальным сочленом. Вот это светлое будущее России и есть цель для всякого благородного сердца. И в этом деле возможны любые союзы; пример тому — Пушкин, вдруг заговоривший о том, что он мог бы объединиться со мной. А ведь все его друзья меня не любят. И он сам, до личного знакомства, может быть, был не лучшего мнения на мой счет… И вот, одолев первую неприязнь, он уже разглядел во мне возможного союзника. Я о таком и не мечтал. Мысль была — да, не отрицаю, но она мелькнула также, как возникает ответ, когда видишь на ученической доске 1+1 — помимо внимания, окольным путем. Так, оценив обе наши фигуры, поставив их рядом, я невольно производил сложение — как напрашивалось. Такое сложение дает не 2, а 22 — вот как вырастут наши силы от сложения их в одном направлении. Тут невольно арифметикой займешься! Первый поэт, властитель дум вместе с первым издателем, редактором крупнейшей газеты, которой чиновники, мелкопоместные дворяне, купечество верят, как Евангелию — это ли не сила! Но сила не стихийная (поэтическая), а организованная, логическая.

Ведь талант Пушкина требует огранки. Нет, не литературной, Боже упаси, а именно издательской. Где, когда и что публиковать, как подать, как предуведомить публику — вот что знаю и умею я. И могу. А Александр Сергеевич с его порывами вечно рискует. А таким человеком, вернее, таким талантом Россия рисковать не может. Любой неосторожный шаг чреват опасностью, Пушкин на дню может совершить их десять! Кто удержит и подскажет ему? Вяземский далеко, в Москве, Соболевский — гуляка праздный, Дельвиг не смеет возразить ни в чем, Плетнев не дальновиден и прочие — так же. Нет у Пушкина верного плеча. Точнее — не было. Ему надобен помощник, который мог бы направить его, а в трудную минуту поддержать. Я мог бы стать таким человеком — с моим опытом и оборотистостью. Александр Сергеевич нуждается в водительстве. Если я — вспыльчивый поляк, то он — вспыльчивый африканец. Я слыхал, что в молодости цыганка нагадала ему смерть от белого человека. После этого Пушкин взял за правило испытывать всех встречных мужчин белой масти. Он нарочно ведет себя с ними так, словно хочет, чтобы его вызвали на дуэль. И это продолжается много лет — до сих пор. Что, если он, в конце концов, столкнется со злым шалуном, который убьет его? Разве мы можем быть столь беспечны, и наблюдать эти пустые и недостойные таланта игры со смертью!