Книга Дневник Булгарина. Пушкин, страница 31 – Григорий Кроних

Петр, увидев бабушку, подошел к ней, похвалил ее рост, а потом промолвил, что если она хочет замуж, то он доставит жениха по ее росту. Потом подозвал гренадерского офицера, такого же великана, как он сам, и представил его бабушке. Понимая шутку, она отвечала, что напротив, хочет маленького мужа. — «Чтоб держать в руках, не правда ли? — сказал царь, улыбаясь. — Ой, вы, польки!»

За столом царь пил вино из большого бокала. Когда дошла очередь до знаменитого польского тоста: «kochaymy sie», все встали, по старинному обычаю, и начали обниматься и целоваться, царь также целовался и обнимался со всеми. Поляки царя полюбили и жаловались ему на любимца его, князя Меньшикова, который забирал у них драгоценности. Царь сказал, что все зло делается против его воли, и что Меньшикову не пройдет это даром.

— Замечательно, что вы все это помните, — сказал Пушкин. — Эти живые детали, взятые от очевидца — настоящее сокровище. Обязательно запишите все и тем сохраните для следующих поколений. Кстати, никогда не встречал рассуждений о сходстве Карла и Петра. Видно, острота глаза досталась вам от наблюдательной бабушки вашей, Фаддей Венедиктович.

— Может быть, Александр Сергеевич.

— Исторические сведения, наблюдения очевидцев важны тем, что помогают понять ход всей истории, движение страны. И, казалось бы, отдаленные события имеют к нам прямое касательство. Петр изменил лицо России, потомки его часто сменяли друг друга на троне силою оружия, а при Александре созрело новое недовольство. И по смерти императора вылилось в прямой бунт против нового государя. Все на свете имеет свои причины и следствия, — заключил Пушкин.

— Но вряд семеновская история отразится на судьбе России, — осторожно сказал я. — Его величество, мне кажется, крепко держит в руках кормило Российского Корабля.

— Теперь — да, но коли победили бы заговорщики, то каково было бы их правление?

— Я полагаю, республиканское, хотя… — задумался я.

— Уверен, что для России лучше монархии ничего нет, — твердо сказал Пушкин. — И заговорщики бы к тому же пришли. Как вы полагаете, Фаддей Венедиктович, какая бы правящая династия возникла: Рылеевская? Вы можете судить, вы близко знали Кондратия Федоровича.

— Нет, пожалуй. Впрочем, душа у него была истинно русская, не глядя на польские корни.

— Стоит ли говорить теперь об этом? — заметил Дельвиг.

— Стоит, барон, — отозвался Александр Сергеевич с душевным волнением. — Для меня этот заговор событие, безусловно, значительное, хотя бы потому, что могло в корне изменить мою судьбу: ведь окажись я тогда в Петербурге, я бы наверно пошел на Сенатскую площадь и стал бунтовщиком! — сказал Пушкин. — Так уж вышло, что в заговоре участвовали многие мои друзья, если бы они позвали меня, то я не мог бы им отказать. Чувство дружбы здесь преодолело бы различие во взглядах. Получилось, что опала и следствие ее — ссылка, которые я проклинал, сидя в Михайловском, спасли меня от более страшного проступка и более страшного наказания.

— Провидение спасло вас, Александр Сергеевич, — сказала, потупясь, Софья Михайловна, прежде молчавшая.

— Провидение и заяц! — вдруг расхохотался Пушкин, переходя в веселое состояние. — Вы знаете, господа, со мной ведь какой случай произошел: я намеревался ехать в Санкт-Петербург, уже поехал, да вдруг дорогу мне заяц перебежал — прямо перед санями, на глазах. А поскольку я отличаюсь крайним суеверием в этом вопросе, так я сани-то и повернул. Вот ведь что удивительно!