Книга Дневник Булгарина. Пушкин, страница 27 – Григорий Кроних

— Это сравнение, прошу прощения, — произнес я, — говорит о том, что вы лукавите, любезный Александр Николаевич, и вам не чуждо понятие литературной гиперболы, это не сухой факт, а поэзия. Не вижу перед вами затруднения ни в чем, хоть роман напишите — он станет сразу первым в русской литературе.

— В стихах? — тонко улыбнулся господин Мордвинов.

Я хихикнул, и тут меня кольнуло первое сомнение.

— Это уж как вам будет угодно, Александр Николаевич, — отвечаю. — По моему разумению вы, с вашими талантами, во всяком деле преуспеете.

— Я так думаю, что каждый должен делать свое дело, Фаддей Венедиктович. От этого и порядок будет, и толк.

— Что же вы хотите, Александр Николаевич? — не сдержался я от прямого вопроса. Ясно же, что у Бенкендорфа была преамбула, а вот тут начинается дело. А благосклонный отзыв Государя тут и вовсе не причем.

— Только совета вашего благоразумного, — живо отозвался Мордвинов. — Так уж сложилось, что далеко не всем писателям мы можем доверять. Одни якобинствуют, другие преданы, да без ума и таланта ни к чему не способны.

Личный помощник Бенкендорфа сделал паузу, ожидая вопроса, но я молчал, внимательно глядя на лицо Александра Николаевича. Он даже на секунду отвел взгляд.

— Дело касаемо того обстоятельства, что литературная жизнь проистекает так, что среди литераторов постоянно возникают кружки и партии. Хорошо, когда объединяет их чистое вдохновение, а вот когда взгляды да идеи… Особенно печально, что в таких литературных партиях участвуют представители нашей коренной аристократии, в то время как, казалось бы, гораздо уместнее была бы их прямая служба Престолу. Да что я рассказываю, когда вам это лучше меня известно! В обществе сложились две партии — русская и немецкая. Первая нападает на Престол, воспитывает недовольство в обществе, а вторая — стоит на страже интересов Престола, защищает его. Она состоит в основном из остзейских дворян, преданных Его Величеству. Вы уже как-то писали об этом предмете, но слишком коротко. Вот бы поподробнее да обстоятельнее, чтобы ясно представить сложившуюся картину. Важно указать, что члены этой «русской партии» ведут себя неподобающе. К счастью, есть кому им противостоять. Вам, как очевидцу литературной полемики это должно быть особливо наглядно. Вы можете прояснить их мнения, довести их до высочайшего слуха. Вы меня понимаете, Фаддей Венедиктович?

— Отлично понимаю, Александр Николаевич, — ответил я, задумавшись. — Верно, литераторы исповедуют идеи, ведь их дело — сочетать живое чувство и мысль. Важно, чтобы основу того и другого составляла любовь к престолу. Мне кажется, что множество литераторов именно так замышляют свои произведения. Однако ж, некоторые открыто предлагают мысли и идеи противные монархическому устройству. Такие взгляды, я думаю, должны быть осуждаемы и наказуемы в первую очередь. К примеру, Николай Алексеевич Полевой высказывает такие крамолы, что… — я развел руками, — и повторить-то невозможно! Мне кажется…

— А мне кажется, я ясно выразил мнение, — с нажимом сказал Мордвинов, давая понятие, что это не его мнение, а мнение, толкованию не подлежащее. — Полевой для нас опасности не составляет, а, напротив, является в некотором смысле союзником противу… сами понимаете… — Александр Николаевич словно бы смутился. — В общем, Александр Христофорович очень рассчитывает на вашу помощь и компетентное мнение.