Книга Пёстрые эскизы. Сборник рассказов, страница 25 – Алэн Акоб

— Как это какие попало? Там счастье моё, за ней, да, сознаюсь, сглупил, не остался, теперь вот каюсь, сожалею. Можете ключ не давать, я согласен на безвозвратно, прямо сейчас, меня теперь ничего не удерживает здесь.

— Есть дверь, которая открывается только раз в жизни. Она как душа человека. Но стоит хоть раз проигнорировать её – и она закроется перед тобой насовсем, и никакие ключи в мире не в силах будут открыть её ни сейчас, ни в будущем.

Кот, сверкая глазами, смотрел на меня в упор.

— Да зачем я вас спрашиваю, не нужны мне ни вы, ни ваши ключи, прощайте, уважаемый, не поминайте лихом, – сказал я, двигаясь в сторону двери.

Старик и кот с нескрываемым интересом стали наблюдать за мной, провожая любопытным взглядом со злорадной улыбкой на губах – как показалось мне тогда. Дверь легко открылась, и я шагнул в неё, очутившись перед крепкой бетонной стеной, за спиной послышался сдержанный смех.

— Жалкий, убогий старикашка, – не сдержался я.

— А ведь согласитесь, куда легче хлопнуть дверью, чем открыть её повторно, – ничуть не обидевшись на меня, сказал он.

Осознав всю нелепость положения, в которое попал, я понял, что мне больше ничего не остаётся, кроме как позорно выйти на улицу, где меня ждут головная боль, платаны да помёт по дороге домой. В дверях я всё-таки обернулся, заметил, что старик всё так же сидит за столом, кот по-прежнему хлебает из миски, а две тёмные тени, напоминающие их, входили в дверь, где зеленело солнышко и светилась трава.

Последняя скрипка мастера

За окном, в томной тишине промозглых сумерек, второй день с небольшими перерывами шёл снег, тысячи крупных снежинок, произвольно кружась в загадочном танце, вынужденно ложились отдохнуть на своих вчерашних собратьев, которые сегодня уже превратились где в грязный снег, кто в хрупкий лёд, а им всё ещё хотелось безумства, кружиться и танцевать, ведь жизнь так коротка у них, поэтому они с надеждой ждали молодого повесу ветер, ведь только он способен был вдохнуть в них новую прелесть существования, поднять их вверх, закружить в безумном танце, а потом будь что будет – но увы, ветер – явление непостоянное, он давно позабыл о них и теперь где-то далеко дурачился, срывал последнюю листву с деревьев или выл в горах, бросив на произвол судьбы тех, кто его ждёт. Им оставалось теперь только тихо подтаивать, превращаясь во вчерашний снег и лёд, служить настом для новых снежинок, которые придут завтра.

В доме, оборудованном под мастерскую, где работал старый Антонио, пахло свежей стружкой, опилками, канифолью, на стене в ряд висели пять готовых скрипок. Последнюю, пятую, он закончил и повесил гвоздь ещё вчера, она была особая, не такая, как все остальные. Наверное, самая лучшая, самая живая из всех, что были раньше, у неё был редкий дар читать мысли мастера, улавливая его настроение. И всё же Антонио был страшный перфекционист, никогда не останавливался на достигнутом, он уже забыл про неё и вытачивал новую.

Столярный стол, который стоял в углу бывшей столовой, был плохо освещён из-за снега на окнах, но не настолько, чтобы не заметить зажатую с двух сторон подсыхающую нижнюю деку, одну из основных частей будущей скрипки, она лежала рядом с другими пока ещё не готовыми деталями. Сам же старый мастер сидел на стуле перед горящей свечой и постукивал жёлтым от табака ногтём по различным кусочкам маленьких дощечек, стараясь на слух уловить звук, который шёл от дерева. Вот уже почти год, как бодрый старик работал над новой скрипкой. Её прототип, полностью разобранный, валялся в углу, куда, раздосадованный неудачей, он швырнул его: слишком грубым ему показался звук, сильным, полнейшее отсутствие гармонии. Методом проб и ошибок он экспериментировал, пытался разместить различные породы дерева в разных частях скрипки, искал тот компромисс между звучанием и силой звука, который должен был превратить простую скрипку в необыкновенно величественный инструмент, от музыки которого душа человеческая взлетала бы на седьмое небо, аж к самим ангелам. Инструмент, который он закончил ещё вчера, его немного приблизил к желаемому. Попробовав сыграть на нём, Антонио остался довольным, сила вибрирующего звука была настолько мощна, что вдребезги разлетелась пара стаканов, а бутылка из-под граппы, затанцевав, чуть не упала на пол. Оставалось покрыть скрипку лаком. В последнее время мастер всё чаще прикладывался к бутылочке, и её потеря привела бы его в мрачное уныние, жизнь у подножия гор, вдалеке от людей, в старом шале, затерявшемся в сугробах и лесу, превратила его в угрюмого мизантропа. Воспоминания душили его, и, чтобы успокоить ноющую душу, он изрядно заливал её виноградным алкоголем, который ему приносила сердобольная молочница вместе с сыром и хлебом с деревни. Короткая жизнь жены и детей сделала его нелюдимым, как он смог пережить это горе, не наложив на себя руки, осталось загадкой для него, к приближающейся старости характер его совсем испортился, он разогнал всех своих учеников, отказался передавать секреты ремесла и ушёл жить к подножью гор, в Альпы, в заброшенный родительский дом.