Книга Утренний Всадник, страница 189 – Елизавета Дворецкая

Когда начало темнеть, посадничий двор заполнился народом. Все были веселы, оживленны, почти ото всех уже попахивало вареным медом. В ночь прихода нового года не полагается спать, чтобы не призвать к себе смерть, и каждый был настроен веселиться до самого утра.

— Пошел бы и ты, княжич! – позвал Светловоя Миломир. – Неловко: все там, а ты здесь…

Светловой сидел возле очага в гриднице, где пока было пусто, и смотрел в ровно горящий огонь. На душе у него было тихо и спокойно, но тоски не было, впервые за много месяцев. Лихорадочное оживление Звенилы, которая почти не отходила от него в эти дни, сожгло его тоску, не раздражало, а успокаивало. Впервые с самой Купалы Светловою не хотелось никуда идти, не хотелось никого искать, звать – даже ее, Лелю-Весну. Сейчас, когда земля была скована снегами, вода – льдами, а небо – снеговыми тучами, Светловою не верилось, что она есть где-то на свете. В его душе было тихо и пусто. Прежнее страстное стремление к весне осталось там, в беспамятстве.

— Иди, княжич! – хмуро повторил Миломир. – Люди тебя ждут. Хоть ты и не здешний, а они боятся, что боги обидятся. Да и невеста…

— А Звенила где? – спросил Светловой, нарочно перебивая, чтобы не слышать о невесте.

— Да где ей быть? – неохотно ответил Миломир. – Вон она, пляшет, рукавами машет. Зимерзла-душа, во всем Навье хороша…

В голосе его было явное неодобрение. Миломир не мог не думать о Смеяне и не мог примириться с тем, что ее место возле Светловоя заняла, как получается, тощая костлявая старуха с безумными глазами – Зимерзла Зимерзлой.

громко запели на дворе сотни голосов, мешая дебрический, речевинский, смолятический выговоры. Началась песня Зимерзле, и в общем хоре Светловой различал сильный, пронзительный, по-своему звучный голос Звенилы. В нем было что-то от свиста ветров, от гула зимней бури в лесной чаще, от треска морозов. Ее голоса не могут не услышать божества: и те, что правят сейчас земным миром, и те, чьего правления род человеческий с нетерпением ждет.

Вдев руки в рукава полушубка, наброшенного на плечи, Светловой вышел на двор. Было уже почти темно, синие зимние сумерки сгустились, но пламя священного костра горело ярко, желтые и красные языки жадно лизали темноту, и казалось, что они достают до неба, бьются о него, стучатся в ледяной свод, стремятся пролизать его насквозь, как тот Змей в кощуне о Свароге-кузнеце хотел пролизать насквозь дверь небесной кузницы. Огонь, жертвы, песни, хоровод, общий порыв сотен и тысяч человеческих душ разрушат этот ледяной свод, призовут на землю красавицу-Весну!

Посадничий двор был широк, но людей в хороводе было так много, что они стояли тесно, почти прижавшись друг к другу плечами. Но так было даже лучше, теплее, веселее, надежнее. В середине хоровода возвышалась Зимерзла. Перед ней боролись двое. Один, с дубовой дубиной, был одет в красивую беленую рубаху поверх полушубка, подпоясан красным вышитым кушаком, на голове его покачивал тяжелыми колосьями венок из необмолоченной ржи. Это был «богатый Коледа»; присмотревшись, Светловой узнал Преждана. Второй, с осиновым колом, был одет в потертый и порванный заячий кожушок, подпоясан лыком, на голове его топорщился неряшливо сплетенный венок из пустой соломы. Это был «бедный Коледа» – тот, кто на сегодняшних скачках пришел последним. Поединок их был битвой доброй и злой судьбы всего городка в наступающем году и служил одной из самых важных частей долгих праздников. Притоптывая и медленно двигаясь по кругу, люди в хороводе следили за их неспешной схваткой и пели: