Книга Утренний Всадник, страница 102 – Елизавета Дворецкая

Светловой стоял один на поляне, протянув руки к березе, которая больше ничем не отличалась от других деревьев. Но Светловой еще видел там свою любовь; как слепой, он подошел к березе и обнял белый ствол, прижался щекой к прохладной гладкой коре. Ему казалось, он чувствует, как под корой бьется сок, дерево видело и понимало его тоску, но бессильно было ее утешить. Темнота залила душу Светловоя, он не хотел открывать глаза, зная, что во всем мире не осталось ничего, кроме тьмы и пустоты. И плачет тоска, и рыдает тоска, и кидается от востока до запада, от реки до моря, от дороги до перепутья, от двора до чиста поля – и нигде ей места нет…

Тяжесть горя давила на плечи Светловоя, словно мешок песка. Не в силах выдержать этой тяжести, он лег на траву, уткнулся лбом в землю. Ему хотелось, чтобы земля расступилась и поглотила его, хотелось лежать бесчувственным и безгласным, как камень, не ощущая своей тоски и пустоты мира. Лучше бы он никогда не узнал Белосветы, чем потерял ее теперь, узнав. Где взять силы жить, если ушла она, давшая свет и смысл миру? И зачем жить?

Тихий снег падал с темного неба, укрывая лежащего Светловоя, ложился ему на спину и на плечи, на голову, глушил звуки и ощущения. Лежать вот так, навек укрытым от мира и его обитателей, среди которых нет ее… Время замедлило свой бег и остановилось.

Кто-то вдруг тронул его за плечо. С трудом очнувшись, Светловой не хотел поднимать головы, но чьи-то упрямые пальцы с птичьей цепкостью держали его за плечо и тормошили. Груды снега исчезли, Светловой снова ощутил тепло летней ночи, упругую траву, запах зелени.

Он медленно приподнялся и сел. В глазах его было темно, и он не сразу разглядел тонкую фигурку, стоящую на коленях рядом с ним.

— Что, княжич светлый, упустил свою лебедь? – спросил смутно знакомый голос.

Приглядевшись, он узнал Светлаву. Внучка ведуньи смотрела ему в лицо, и глаза ее горели, как две черные звезды.

— Откуда ты знаешь? – медленно спросил Светловой, как будто заново учился забытой человеческой речи.

— Я много знаю. Больше тебя знаю.

— Тогда почему она ушла? – Светловой с надеждой посмотрел на девушку.

Словно осваивая чужой мир, он вспоминал свой собственный, и любой другой понимал этот мир лучше, чем он.

— Потому что время ее проходит, – уверенно ответила Светлава. – Ты сам-то, княжич светлый, знаешь ли, с кем говорил? Ведь она – сама Леля-Весна.

Светловой грустно кивнул головой: никто, кроме богини, не мог быть так прекрасен.

— Хорош ты, княжич, самой Леле приглянулся, – продолжала Светлава.

Голос ее был не таким, как обычно: в нем слышались зрелость и умудренность. Но Светловою было не до того.

— Почему же она ушла? – в тоске повторил он. – Ведь я люблю ее! А мать… Разве с матерью о любви спорят?

Светлава тихо засмеялась, и смех ее был каким-то не девичьим, скрыто-ехидным, как будто она знала все ответы, но не хотела делиться.

— Мать! Она не знает матери! Весна – всегда молода и всегда одна! У нее ни родителей, ни детей нет и быть не может! Она ни сыновней, ни отеческой любви не поймет – все ей, ей одной! Разве не так?

Светловой грустно кивнул, не вдумываясь, но чувствуя в словах девушки смутную правду. Весеннее чувство, чувство молодости и пробуждающейся любви, не помнит ни родителей, ни детей, ни друзей. Прежде чем завязать ягоду, цветок набирается сил и жадно впитывает тепло, влагу, свет, ни о ком не заботясь и ни с кем не делясь. Весна стоит один на один со всем миром и думает только о себе.