Книга Ведьмины камни, страница 132 – Елизавета Дворецкая

— Как видишь. Если подумать… Может, силой этого камня и был устрашен Роман цесарь, что предпочел дать нам выкуп без сражения, лишь бы мы убрались подобру-поздорову?

В самом деле, как знать, которое из множества всевозможных обстоятельств оказалось решающим? Которая из выпряденных норнами нитей притянула итог событий? Иной раз эта нить лежит на поверхности и видна всем, а иной раз ее не видит даже тот, кто за нее держится, но каждая делает свое дело.

— Может быть, – серьезно согласилась Хельга. – Знаешь, щит и шлем – это защита, они не пропускают к тебе вражеские клинки в битве. Но истинную защищенность даруют боги – они вовсе избавляют тебя от сражений и встреч с вражескими клинками! Когда Один поистине благосклонен к человеку, он дарует не победу в битве, а победу без битвы! У кого-то из вас благосклонность Отца Битв в этом походе была. Так почему бы и не у тебя?

«Кто умирает как мужчина, получает славу и место возле Одина… Ты разве не за этим пошел в войско?»

Хедину вспомнился тот жаркий полдень, душистая трава на берегу Днепра, нагретая солнцем, пляска двух золотистых бабочек над светловолосой головой Эскиля Тени, его напряженный взгляд, его глаза, серые, как этот камешек, и такие же жесткие, непроницаемые… и как что-то дрогнуло в них при взгляде на «ведьмин камень». Воспоминания о той, у кого Эскиль видел эти камни? Или только своем давнем провале? Насколько Хедин успел узнать Эскиля за эти два лета, свои успехи и неуспехи того волновали больше, чем девичьи глаза.

Но Хедин вовсе не собирался делиться этим с Хельгой. Он думал, что вспоминать об Эскиле ей будет неприятно – хотя на самом деле в глубине души она была бы польщена вестью, что неудачливый похититель до сих пор ее не забыл.

— А теперь… – Хедин коснулся камешка, – раз я вернулся, возьмешь его назад?

— Нет, нельзя. Он к тебе привык.

— Но у тебя осталось только четыре.

Честно сказать, четыре оставшихся камня – белый, красновато-бурый, голубой и черный – смотрелись даже ярче, чем в те времена, когда это сочетание разбавляли серый и песчано-желтый.

— Это и хорошо. У Одина четыре помощника: два волка и два ворона. Двое черных и двое белых. Если Одину достаточно четверых, то и мне.

— Ты так говоришь, будто со всеми знакома!

Хедин сам не понимал, что сказывается в этой ее уверенности: остатки детской наивности или новая взрослая мудрость.

— И мы ведь еще не дома, – напомнила Хельга. – Домой мы попадем, может быть, к йолю. «Старому» йолю. Здесь празднуют еще и «новый» йоль – в самую длинную ночь, как словене.

— Удивительное дело. Помнишь, как мы ехали сюда из дома – как будто на край света, в сам Ётунхейм…

— В Асгард. В Ётунхейме мы живем!

— Ну, пусть в Асгард. А теперь это место… – Хедин окинул взглядом гридницу, которая после Олеговой киевской не казалась особенно большой, – совсем обыкновенное. Когда едешь куда-то в чужое место – кажется, на тот свет, а как доедешь – ничего особенного. Греки на наши гридницы смотрят, как мы на троллиные пещеры.

— Тот свет все время ускользает, да?

— Да. А для тебя здесь и вовсе как дом родной?

— Конечно, я скучаю по дому. – Хельга вздохнула. – По родителям, по сестрам, по дяди Виги, дяде Эйрику, тете Арнэйд… А когда приеду туда – буду скучать по Сванхейд, по Бере, по Светлаве, по Уне, то есть Унедаре… Даже по Берси – он такой забавный! Он ходит пока плохо, но зато так ползает, что не угонишься!