Книга Потомок седьмой богини, страница 139 – Алессандра де Амальфи

– Я все равно не понимаю, что` его смерть способна изменить, – упрямился я, пусть и знал, о чем говорит мастер. – В ней нет необходимости. Ориелл отдаст все сам, если его достаточно напугать.

– Как и ты. Отдашь все за своего недалекого дружка.

– То, что ему не нравятся все эти игры, еще не значит, что он глуп. Может, в чем-то он куда умнее и меня, и тебя.

Маркус хмыкнул. Не всегда я решался на подобные замечания, как бы ни был привычен к его обществу. Со временем я тем не менее креп даже под гнетом его личности – сорняк, проросший через плотно уложенные камни. Я все реже советовался и приходил за помощью, а люди переставали использовать его как посредника для работы со мной, и потому Азиор, возможно, чувствовал себя брошенным – дети уходят, когда получают от родителей все, что они могут им дать, – но никогда бы в этом не признался.

– Неужели ты не понимаешь, Эгельдор?.. Привязанности опасны. Если хоть одна душа – хоть одна! – прознает про то, что этот дурачок тебе дорог, это тут же используют против тебя.

– Я смогу объяснить все иначе. – Внутри все трепетало. Я не хотел признавать, что и вправду дорожил Седриком, но тело всегда реагировало первым, не ожидая подтверждения от разума. – Придумаю повод, по которому он нужен живым. Да и если промолчать, прикрывшись личной выгодой, они не сумеют ничего противопоставить. Кто эти черви, чтобы спорить с нами?

– Кто этот червяк, чтобы коршун вроде тебя не желал поскорее его проглотить?

Я понимал, что у меня нет хоть сколько-то осмысленного ответа. Никто. Ничего в нем нет, ничто не прячется за простой, чудаковатой личиной, ничем не ценны дни, что он проводит среди людей. И все же все во мне сжималось и замирало, если я думал, что он этот мир покинет. Как будто бы это ничего не значило для мира – и в то же время слишком много значило для меня.

– Дай мне время.

– Его у меня нет.

Прищурился. Значит, не договорил.

– Но?..

– Но есть совет. – Маркус подошел, навис надо мной, пронзил взглядом – вновь хищник. – Избавляйся от связей. Убивай сострадание. Души жалость, пока она не вонзила в тебя свои мерзкие когти. Только так ты сможешь делать свою работу.

– А если не захочу? – попытался твердо выдать я, но голос все же дрогнул. – Если перестану работать с тобой или с кем бы то ни было еще? Уйду, например, в какую-нибудь деревню, буду лечить бедняков да тыквы выращивать. Или, еще лучше, вернусь в Ателлу.

– Считаешь, там твои чувства будут цениться? – Лицо не изменилось, но в голосе послышалась недобрая усмешка. – Ателла лишь делает вид, что все в ней добропорядочно и богоугодно. Тебя еще ребенком там пытали, забыл?

– Ни на мгновение.

Маркус похлопал меня по спине. Захотелось прогнуться, уйти от прикосновения. Не было в нем ни сочувствия, ни поддержки, для передачи которых оно обычно предназначалось, как будто он хотел втоптать меня в землю, поставить на место – недостаточно опытен и силен, не дорос до мастера.

– Подумай о том, что я сказал. До утра.

Я опустил голову и промолчал. Не хотел смотреть на него, иначе сорвался бы – столько неприятных слов мог сказать, так задеть, как никто другой, но не решился. Прогибался не под весом его руки – под страхом, что не одолею.

Дверь тихо скрипнула, провожая гостя, и я тут же рухнул на постель. После дурманящих трав сон настигал мгновенно, но образы приходили спутанные, неоднозначные. Видел я и пестрые леса, что сверкали жизнью и волшебством, и леденящие кровь туманы, за которыми что-то прячется, и говорящих девоптиц, зовущих в невиданные дали – не то за безграничным удовольствием, не то за скорой гибелью. А утром, проснувшись в холодном поту – ступил-таки в завесу тумана, – я надолго расхотел и говорить, и сверкать, и гнаться за блаженством.