Книга Сказания о мононоке, страница 245 – Анастасия Гор

Благо, прежде чем Кёко довела бы себя до истерики и пришла к тому, что нужно срочно бежать из дворца, она таки додумалась вернуться к ныне разломанным дверям швейной мастерской и задрать голову, чтобы проследить, откуда перед ней свисает эта странная розовая нить. Та вела к настоящей рыболовной сети, плети которой удерживали её сикигами в плену, обездвижив по рукам и ногам. У Кёко полчаса ушло только на то, чтобы выловить в коридорах кого-нибудь из котов и попросить стремянку, и ещё столько же, чтобы разрезать самые толстые нити острым крылом прилетевших на помощь цукумогами. В конце концов Аояги с грохотом рухнула на землю, подняв за собой пыль и сочувственные крики Кёко.

— Вот же демоны!

Кёко даже не ругалась, а всего лишь констатировала факт. Правда, громко повторила его вслух несколько раз, пока остальные хлопковые путы разматывала. Вокруг лодыжек Аояги свисали обрывки прочные и неподатливые, как канаты, – их пришлось даже не резать, а пилить. Тот, кто пленил Аояги, точно знал и её вес, и силу; и все слабые места предусмотрел. Замотанная, как куколка гусеницы, Аояги только глазами на Кёко растерянно хлопала. Рот её и тот атласной лентой затянули, а сбоку под щекой завязали бант из золотистого-жёлтого отреза, который явно остался после пошива императорского утикакэ.

— Мио, – процедила Кёко и сунулась в швейную мастерскую, где, конечно, уже не было ни её, ни белых кошек, ни даже погрома после нападения мононоке. Утикакэ не было тоже – манекен в нише хранительницы стоял пустой.

— Щёлк-щёлк ножницами, скрап-скрап тканью, фьють-фьють иголкой, – пропела Аояги не своим голосом, когда Кёко попросила её повторить всё, что она за ночь услышала, и это «щёлк-щёлк» действительно было единственным, что она смогла ей передать. – Шью не одеяния, а судьбы. Солнце снова восходит над кошачьей горой, беды и горести все долой. Ой, посмотрите-ка, кто у нас здесь… Незваная гостья! Снова ловить кошку удумала? Мастерицы мои, а давайте мы лучше сами поймаем её!

— Вот же… Мио! – повторила Кёко и опять будто бы ругнулась.

Вздохнула тяжело и села рядом с Аояги посреди коридора, соображая. По крайней мере, теперь Кёко знала, что Мио всю ночь провела в мастерской, раз и наряд императорский успела дошить, и порезвиться с несчастной сикигами, как с клубком шерсти. Интересно, где она сейчас? И где же Странник?

— Уже в театральной ложе ждёт, наверное! – ответил ей Лазурь, удачно встретившийся во время очередных блужданий по дворцу. Кёко даже испугалась, что случайно во внешнюю его часть зашла, настолько шумной и многолюдной за день стала внутренняя. Всё потому, что лишь раз в год, пояснил мимоходом Лазурь, простых гостей сюда пускают. Не то от счастья, не то от выпитых сливок все вокруг ходили на ушах. А может, и от духоты: в Танабату было принято открывать все окна нараспашку, чтобы впустить вместе с лунным светом благополучие, и тяжёлый, плотный воздух из вулканического жерла затопил дворец вместе с толкающимися, галдящими, поющими котами.

Лазурь был единственным, кого Кёко из управляющих двором знала, так что она вцепилась в него крепко, пристала колючкой к боку богато расшитого суйкана и пошла туда, куда он пошёл. Только так толпы гостей обтекали её, а не сносили с ног. Лазурь подёргивал туда-сюда серым хвостиком – привязанный к нему серебряный колокольчик звенел, предупреждая всех, кто идёт, и тем самым заставляя их расступаться. В ушах его поблёскивали золотые кольца-серёжки, а в лапах он нёс корзину бамбука, на стеблях которого уже раскачивались бумажные записки с пожеланиями – должно быть, традиции у ёкаев такие же, как у людей.