Книга Сказания о мононоке, страница 223 – Анастасия Гор

Капли воды, вплетённые в них, делали тело Странника похожим на картину из шёлка, будто роса застряла в алой паутине. То, что было вышито, вряд ли мог прочесть кто-либо, кроме самого Странника и ками. Ибо чернила эти не текли в воде, не растворялись, но каким-то образом менялись, появлялись там, где – Кёко была готова поклясться – их раньше не было. Например, поверх запястий, которые Кёко видела, когда Странник снимал бинты, что прятали проклятые раны. Только они там всегда и были, губчатые и блестящие, как ожоги. Но не теперь – проклятие сошло, оставило неровные, как грязь, светлые следы, и в обход них красный узор вился, словно тело его мало-помалу окутывал осенний плющ. Красное, красное, всё такое красное на коже белой, как фарфор. Как кровь, когда-то его отметившая. Как ещё одно проклятие.

Странник подходил к Кёко медленно, неспешно, словно давал ей время рассмотреть его. И Кёко рассматривала, беззастенчиво, с упоением, потому что, не считая Хосокавы, чьё кимоно иногда своевольно распахивалось во время тренировки, никогда прежде не видела мужчин вблизи. Тем более голых. Тем более настолько невоспитанных и дерзких.

Разглядывая Странника, Кёко напрочь забыла о том, что тем самым позволяет ему разглядывать её в ответ.

Об этом она вспомнила, лишь когда их со Странником колени соприкоснулись. Кёко сразу взвилась, подогнула их, плотно сжала бёдра, грудь прикрыла обеими руками и сгруппировалась вся, как шар. Старалась не думать при этом, что Страннику совершенно не помешало разглядеть её шрамы то, что она даже не поворачивалась к нему спиной, – страшно представить, сколь многое он видит теперь. По его улыбке, напоминающей перевёрнутый полумесяц, какой в Идзанами можно было увидеть на небе только весной, понятно было и так – многое, очень многое.

Он наклонился. Мокрые завитки его волос тронули волосы её, а грудь, исписанная кумадори, оказалась у Кёко на уровне лица. И никакой паровой завесы, что разделила бы их, больше не осталось. Вообще ничего, кроме жара, поднимающегося от воды, и вулканического сернистого аромата. Кёко стало так горячо, словно под ними разверзлось само жерло, и в то же время тело сковало, как льдом кан-но ири. Не шевельнуться.

Долгий глубокий вдох без выдоха. Верхняя губа, выкрашенная лиловым, с маленькой чёрточкой внизу, дрогнула, плотоядная улыбка растянулась ещё шире.

— Не доверяй котам, – сказал он тихо, постучал когтем по ряду жемчужных серёжек в его остром ухе и махнул куда-то мокрой головой.

Кёко растерянно моргнула – глаза уже начало щипать от того, как давно она этого не делала, пока пялилась, – и покосилась влево, на бамбуковый жёлоб у неё под ухом, из которого вода лилась мощным, свистящим потоком.

«Так он подошёл настолько близко, чтобы никто нас не услышал?»

Кёко и не думала, что те чувства, которые она испытала от этого озарения, вообще можно испытывать одновременно – облегчение и разочарование.

— Забавно слышать это от лиса, – выдавила из себя она, пытаясь хотя бы немного развести плечи и придать себе такой же беспечный вид, какой был у него. Вот бы и ей быть такой уверенной, стоя перед кем-то совершенно голой…

— Никто другой тебя распознавать ложь так не научит, как тот, кто умеет лгать лучше всех на свете, – самодовольно заявил Странник, но затем сделался серьёзным: тонкие брови сошлись на переносице, и хотя по его лицу всё ещё было невозможно определить возраст (посмотри утром – и увидишь юношу, посмотри вечером – и увидишь зрелого мужчину), в уголках зелёных глаз проступило несколько морщинок. – Мононоке среди ёкаев не бывает, а уж коль здесь один завёлся, то коты точно знают, кто тому причина. Это непременно человек, а людей, как ты уже знаешь, в кошачий дворец лишь в двух случаях приводят…