Книга Сказания о мононоке, страница 179 – Анастасия Гор

— Омой его. Скажи, что избавляешь этот меч от скверны и всего, что делает орудие оружием, а то, чем защищаешься, – тем, что убивает.

— Я избавляю этот меч от скверны и всего, что делает орудие оружием, а то, чем защищаешься, – тем, что убивает, – принялась послушно повторять Кёко, бережно сунув в купальную чашу меч.

— Покрой его солью. Скажи, что изгоняешь всякое зло в нём, из него, за ним.

— Я освящаю этот меч и изгоняю всякое зло из него, в нём, за ним.

— Достань осколки и проделай с ними то же самое по отдельности. Только не поранься! Если хоть капля крови упадёт, придётся начинать сначала. Любая кровь – это кегарэ^[65].

Кёко делала всё так, как Нана ей велела, – следовала ритуалу охараи, через который обычно другие люди, сами экзорцисты, проходят, а не их вещи. Сама Нана при этом ни к чему не притрагивалась – ни к Кёко, ни к тэмидзуя, ни к мечу – и стояла напротив. Кёко же как следует ополоснула красные ножны, потёрла их рукой, убедилась, что нигде на поверхности не осталось ни следа. Затем она переняла из руки Наны бархатный мешочек с солью, развязала его и высыпала горстку под рукоятью, распределила так же ладонью по всем ножнам, отряхнула заботливо. С осколками всё оказалось несколько сложнее: каждый Кёко приходилось подцеплять и доставать ногтем, чтобы действительно не порезаться, затем так же мыть, читать над ним норито^[66] по словам, осыпать солью, снова читать норито, убирать, прежде чем взяться за следующий. Так Кёко все осколки бережно, кончиками пальцев, перебрала и возвратила обратно.

— Ты Песнь Идзанами знаешь? – спросила у неё Нана, и Кёко ответила ей одним оскорблённым взглядом. Даже если она так и не стала мико, как можно, танцуя кагура, такое не знать?! – Тогда вместе со мной. Мир в четырёх направлениях – Юг и Восток, Север и Запад – царственная богиня озаряет. До кромки, где небесные врата возвышаются, до предела, куда земля уходит. До кромки, куда голубые облака тянутся, до предела, где они опадают. До кромки, где теряется нос корабля, до предела, где смерть с жизнью соединяется…

— До кромки, где небесные врата возвышаются…

Нана перекинула Кёко конец длинной бумажной ленты, расписанной красными знаками – на сей раз не только такими, что цветок образовывали, но и другими причудливыми, заковыристыми, нечитаемыми, – и принялась раскручивать свой пояс. Накладывать печати оказалось в разы проще, чем очищать меч: бумага сама липла к ножнам, обматывалась в несколько слоёв, пока весь Кусанаги-но цуруги собой не покрыла, от окованного металлом конца ножен до эфеса. Даже проблеска небесной стали под гардой не осталось.

— Мир в четырёх направлениях – это мир покоя. Оберегай, защищай, упокаивай.

— Оберегай, защищай, упокаивай.

Подобные ритуалы только казались простыми с виду, но, закрепляя последнюю полоску талисманов, перевязывая так, чтобы точно не порвалось и не соскользнуло, Кёко почувствовала, как Кусанаги-но цуругу недовольно дёрнулся под её рукой. Точнее, дёрнулись те, кто был в нём заточён, охараи усмирённые, но всё же не упокоенные. Кёко невольно начала перебирать офуда быстрее.

— Значит, мононоке больше не будут каждую девятую ночь выползать?

— Не знаю, – ответила Нана, пожав плечами. К тому моменту они уже закончили, помыли ещё раз руки и двинулись назад. – То, насколько этих офуда хватит, мы узнаем позже. Никогда раньше не запечатывала такое количество мононоке в такой маленькой вещичке!