Книга Сказания о мононоке, страница 137 – Анастасия Гор

— Ты зачем мне сказала, что видела кота?!

— Что? Я не понимаю…

Взгляд Кёко забегал снова. Изуродованное тело самурая в луже крови, замызганные столы и стены, испачканный, растрёпанный Странник… И стонущий господин Рео на его коленях, которого, сплошь покрытого чужими ошмётками и массами, она даже не заметила сразу. Только пепел его волос остался нетронутым и лицо, скривившееся от боли, когда он прижимал к груди насквозь пропитанный кровью лоскут. Кёко пригляделась и наконец поняла: то висят не обрывки ткани, а культя. Вот почему рядом с телом самурая в каморке лежат не две оторванные руки, а целых три.

— Кот на крыше! – воскликнул Странник снова. – Ты сказала, там был кот. Ты соврала!

— Это не так! Я правда видела кота, клянусь!

— Не было никакого кота, Кёко! Но из-за тебя я стал его искать. Зачем? Зачем ты заставила меня отвлечься? Из-за тебя… – И Странник резко замолчал, прижал окровавленную ладонь к глазам, оставив на тех, поверх ресниц и век, багровый отпечаток, и со свистом втянул носом воздух. Голос его затих так же, как затих непонятный Кёко гнев, сменившись сожалением и виной: – Из-за меня. Это я ошибся. Извини.

Крепкая хватка на запястье Кёко ослабела и разжалась, но сжались в воздухе пальцы Странника. Он стукнул самого себя по груди, да так сильно, что у него, наверное, там, под одеждой, остался синяк. Этот его потерянный вид, сначала вспыхнувший, а затем потухший, причинил Кёко больше страданий и стыда, чем она испытывала за всю свою жизнь. Было не различить, где на его щеках кумадори, а где мазки чужой крови. Кёко хотелось стереть их рукавом, но она подавила этот порыв.

Самураи подоспели быстро. Их привёл управитель замка, перепуганный, но чистый, с иголочки – «Разве он не был вместе с господином Рео, каро и Странником, когда я шла к даймё?» – и тут же кинулся к Рео, упал на колени, как верный слуга, причитая: «Ах, мой бедный господин! Помогите скорее господину!» К счастью, кровь, хлещущую из его плеча, удалось остановить. Всё время Рео судорожно хватался за него левой рукой, бормотал что-то о том, что «кажется, сломали правую, пальцы не сгибаются, всё невыносимо режет и горит».

Бинты, которыми его наспех перевязали; саке, которым так же наспех напоили, пока служанки бегали за снотворным маком; раскалённый металл, который приложили к рваному обрубку, заставив господина Рео исторгнуть такой истошный вопль, что у всех присутствующих заложило уши. Теперь Кёко понимала, что имел в виду Странник, когда говорил, что там, в Камиуре, она не видела по-настоящему опасных мононоке. Отрубленные пальцы и носы были ничем по сравнению с ворохом кишок, от которого она ещё несколько минут проглатывала подступающую к горлу желчь, в то время как Странник уже сидел в другой комнате, в безопасности на татами, и просто смотрел на неё.

— Гашадакуро, – выдохнул он без предисловий.

Форма мононоке. В этот раз Странник произносил её совсем не так, как тогда на свадьбе с Юроичи Якумото. «Гашадакуро», сколь не пытайся, было и невозможно произнести тем же тоном и с той же уверенностью, что и «конаки-дзидзи», ибо второе – лишь ребёнок, потерявший себя и родителей. Гашадакуро же – голодный скелет. Любой, кому хоть раз довелось произнести его имя вслух – а никто бы не стал делать это без надобности в добром уме, – мог испытать только отчаяние.