Книга Сказания о ёкаях, страница 29 – Анастасия Гор

Дальше пришла пора менять одеяние, и Кёко едва не заплакала, когда впервые за полгода ей пришлось развязать увешанный бубенцами пояс, вышитый серебряным шёлком, словно лунным светом. Затем она так же вылезла из своих красных хакама и сняла солнечно-жёлтое кимоно. Камуро приняла её сложенную одежду с честью, склонив голову, будто осознавала её ценность, но спрятала ту всё равно в самый обычный и худой шкафчик. После этого Кёко окончательно перестала чувствовать себя оммёдзи и превратилась в синдзо.

Грубый выбеленный лён скрёб тело, как мочалка, а с тонкой оранжевой верёвочкой и коротенькими завязками вместо широкого и крепкого пояса живот и спина ощущались беззащитными. Даже цветная вышивка на рукавах и подоле – веточки полевого вьюнка, предвещающего скорую весну, – и пышная изумрудная кисточка на пояске не утешили Кёко. Последней каплей стали белые носочки, от которых тоже пришлось избавиться, чтобы, как подобает всем женщинам юкаку, ходить босиком. Кёко несколько минут топталась на месте и, скрипя зубами, привыкала к холодному паркету. По крайней мере, то не промёрзшая крыша, уже хорошо.

— Аяха, – вспомнила Кёко наконец после того, как трижды попыталась заговорить с маленькой камуро и трижды же слышала в ответ равнодушное молчание. Девочка постоянно на Кёко оглядывалась, но никогда не отвечала. – Аяха тебя зовут, да? Правильно? Скажи мне, Аяха… Ты давно в доме тётушки Ёсино живёшь? Это твоё настоящее имя? Кто-то сказал мне, что вам здесь новые дают, так, чтобы имя было созвучно с другими камуро. Тебя у родителей выкупили? Или ты тут родилась? В комнате неподалёку от кухни, кажется, слышался детский плач… Здесь и другие детишки есть, наверное?

Кёко всегда считала себя тактичной, но как заводить разговор с женщинами из подобных домов, даже если им по семь-восемь лет, совершенно не представляла, поэтому стала трепаться невпопад и быстро об этом пожалела. Если прежде Аяха хотя бы смотрела на неё, то теперь вся угнулась и заперебирала коротенькими ногами так шустро, что Кёко с трудом за ней угналась.

Вместе они обошли другие служебные комнаты, останавливаясь перед некоторыми, где вышивали, стирали или отдыхали недружелюбного вида женщины – должно быть, другие синдзо, но постарше, которые не блистали красотой и мастерством, поэтому так и не вошли в число юдзё. Коридоров Кёко с Аяхой пересекли немерено, но ещё больше Кёко насчитала комнат – и это только на втором этаже! На первый, где располагались публичные залы для свиданий и гостей, спускаться без сопровождения своей госпожи запрещалось. Туда влекли музыка цитр, на которых играли ойран, развлекая гостей, и свежий воздух, тянувшийся от двери. Дышать в остальном «Бэнтэн» было буквально нечем: всюду стоял запах плотный и бальзамический, почти сбивающий с ног, словно кто-то жёг всю коробку ароматических палочек разом.

«Ручка крошечная, – заметила Кёко, когда Аяха схватила её за рукав и потащила куда-то, подальше от пролётов широких позолоченных лестниц из чёрного дерева, – а уже в мозолях от бесконечной работы».

Дитя без детства.

— Знаешь, у меня две младшие сестры есть, – продолжила Кёко уже осторожнее, вспомнив правило, пожалуй, самое важное для оммёдзи: «Рассказывай, чтобы спросить». – Одну из них зовут Сиори. Она немного младше тебя, но такая же смелая, тоже не побоялась бы к незнакомцам в мороз подойти, лишь бы выполнить вверенное поручение. Как-то раз мы с ней договорились, что она будет мне во всём помогать, а взамен каждый месяц получать по две банки бобовой пасты… Ты любишь бобовую пасту, Аяха?