Книга Сказания о ёкаях, страница 230 – Анастасия Гор

Кира. Остался Кира.

Его новая форма и впрямь от божественной недалеко ушла: Кёко о таком количестве хвостов – о девяти – только в легендах слышала, не видела даже ни у одного из лисьих духов, безучастно наблюдавших за происходящим и ждавших, чем же всё разрешится. Мио же и вправду Кире глаза выцарапала: они вытекали из глазниц кровавой массой, но тут же заживали, и ногицунэ в ответ вгрызался в Мио. Кремовая шкурка намокла от багряного глянца, и в конце концов Мио, сброшенная, бессильно обмякла под старыми ториями. А дальше…

«Оникс. Это означает “вдовство” или “гибель в девичестве”».

Кёко сглотнула, но не сдвинулась с места, не ринулась к выходу из пещеры и не сбежала, как требовали поступить её инстинкты – оммёдзи и не-оммёдзи. Смерть пришла на равнину Насу, и они с Кёко давние знакомые. Каждый раз она как-то да умудрялась с ней разминуться, как-то да обойти; возможно, потому что всегда хорошо видела ту черту, за которую нельзя заходить. Кёко рисковала, но в меру, знала, когда пора остановиться, чтобы не упасть, – прямо как при беге по крышам. Кёко никогда смерти не проигрывала, и этот раз не станет исключением, даже если сон – видение кудана – утверждал обратное.

Именно так она сказала себе, когда отложила Кусанаги-но цуруги, чтобы избавиться от лишнего веса, и попятилась к церемониальному столу, на котором, разгромленном, среди каменной крошки и фонарей всё ещё лежали колокольчики судзу ямаубы.

«Вот почему Кира осёк тогда Маё, когда она пыталась танцевать кагура. Ему стало не просто неприятно, а больно, ведь он даже хуже, чем мононоке, как и сказал Странник. А значит…»

«Чем ёкай злее, тем больнее ему от танца. Эффект может даже быть близок к изгнанию мононоке».

— Ах, чуть не забыл… Я же хотел и твоё сердце сожрать тоже! Прежде чем сожру Первого Дикого лиса.

До церемониального стола совсем немного оставалось, когда Кира всё-таки её заметил. Соя вонзил в лисью спину меч, и та изогнулась дугой с выпирающими позвонками, похожими на гребни. Девять хвостов взвились, ударили его наотмашь, плоть вытолкнула лезвие обратно, как занозу. Мио истекала кровью там, под ториями; Юкиши было не видно за метелью, которая уже ворвалась в пещеру и покрыла подушки слоем зернистого снега. Лисьи духи, кицунэ со всех краёв Идзанами, бездействовали, немо наблюдая за тем, как история закручивается спиралью и душит всех присутствующих образовавшейся петлёй. Среди всего этого хаоса и кровопролития музыка кагура подарила Кёко мимолётное блаженство. Жезл-судзу идеально лёг в руку вместо меча, взмах свил нежную ноту вместо жестокого удара, как те, которые тщетно обрушивал на Киру Соя, захлёбываясь кровью под своей надломанной маской. Здесь даже танцевать было негде – ни сцены, ни маломальского свободного от осколков и завалов пространства, – и потому Кёко забралась прямо на стол.

Аояги перерезала путь чёрному окровавленному лису, пытавшемуся до неё добраться, и ради того, чтобы хоть немного его задержать, потеряла руку: та отломилась от плеча с хрустом, с каким отламывается ветвь. Жертва, однако, была напрасной, ибо Кёко, толком ничего не видя из-под всклоченных волос, успела сделать лишь несколько движений. Несомненно, они причинили Кире боль, сравнимую разве что с той, в которой умерла ныне припорошенная снегом Маё. Потому он о Кёко и вспомнил. Потому и взревел так неистово и ударил по стенам храма хвостами, отчего стол под ногами Кёко разломился. Затем что-то хлопнуло её по спине, но не толкнуло, а, наоборот, притянуло назад. Боль, ужалившая следом под рёбра, была свирепой – туда до основания погрузились лисьи когти.