Книга Сказания о ёкаях, страница 165 – Анастасия Гор

«Зачем духу физическая плоть? Зачем не просто убивать, но забирать части от убитых потом с собой?»

Пока Кёко размышляла об этом, Странник действовал – методично, взвешенно, шаг за шагом, как обычно:

— Что вы знаете о нём?

— Кузнец. Пришёл в деревню с южных островов, говорил, там слишком жарко, а когда возле печи работаешь, то вообще невыносимо. Жил здесь много-много лет… Ничем особым не отличался.

— Он ходил за мной сегодня, когда я поселение осматривал. Единственный из дома вышел, но близко подойти боялся. Однако… словно бы хотел.

— Половина вас боится, половина – нет, но и те и другие уважают. Возможно, ему было интересно… Что в этом подозрительного?

— Хм, ничего. У этого кузнеца была любимая? Та женщина, что над ним рыдала… Это она? Они двое ведь не пытались сыграть свадьбу сразу после того, как мононоке уничтожил предыдущую, верно?

— Конечно нет. Это было бы изощрённое самоубийство.

— Значит, мононоке явился за кузнецом просто так?

— Ну, Рицука и Сузу были возлюбленными вот уже как сорок лет…

— Но не женились, верно? А ведь ты говорил, что мононоке появляется только во время свадебных церемоний, поэтому если не устраивать никаких торжеств, то в деревне относительно безопасно.

— Может быть, они принести клятвы друг другу попытались? Дома или у алтаря. И это всё равно духа разозлило…

— Маловероятно.

— Тогда я не знаю. Я… я правда ничего не знаю. И даже не понимаю уже!

Кёко хотелось воскликнуть то же самое, что и Кира, но она, в отличие от него, сдержалась. Он же прижал ко лбу ладонь и провёл ею от переносицы до корней волос. Кира сидел напротив Странника во время ужина, который здесь был скорее завтраком – у ёкаев и впрямь время суток перепутано, – и на улице уже зачинался рассвет. Сама же трапеза напоминала один из тех допросов, какие Странник с Кёко раньше проводили. Но он на Киру не давил – сил, наверное, на то не было. Странник спокойно ел свою отбивную в панировке, кладя на язык кусочек за кусочком. Кира и без того легко сломался. Душою такой же хрупкий, как птичьи крылья, хотя уже старейшина. Переживал так, что сам к миске с едой и не притронулся.

— Бедный Рицука, – вздохнул он, по-прежнему не отрывая от лица руку. – Он не обычным кузнецом был, а, пожалуй, самым лучшим. Даже с людьми когда-то торговал, мастерил оружие для самураев… Почему мононоке выбрал его своей жертвой? За что Рицуке такая смерть?! Если это продолжится… если мононоке теперь не только новобрачных убивает… то что же это получается… Я никого больше не могу защитить?

Чёрно-белые крылья затрепетали и поникли, и снова одно пёрышко вырвалось, загарцевало по воздуху и приземлилось прямо ему в чай. Кёко до сей поры молчала, озабоченная состоянием Странника – кровь из его носа только-только перестала капать, а рукав из зачарованных нитей наконец очистился. И всё-таки сказала, не столько потому, что всерьёз допускала, сколько чтобы Киру хоть как-то подбодрить:

— Может быть, старейшина Кира прав и это наше появление на поведение мононоке повлияло? Такое ведь бывает, что мононоке меняют свою стратегию вблизи оммёдзи… Обычно они, наоборот, таятся, но наверняка бывает и обратная реакция.

Странник это предположение не поддержал, и Кёко в повисшей тишине почувствовала себя неловко. Подцепила палочками последний комочек риса из тарелки – до чего же она обожает кацудон! – и положила его в рот, а затем стала медленно жевать, чтобы снова не сболтнуть что-нибудь ненужное. И опять на Странника смотрела: ел-то ел, но неторопливо и как-то неохотно, и половины отбивной не проглотил, хотя бывали дни, когда они с Кёко боролись за лишнюю котлету. В его нефритовых глазах Кёко всегда встречала дикость леса и хищных зверей, его населяющих, но сейчас же тот лес будто тоже заиндевел и потемнел. Даже когда Странник умылся, растопив в кадке снег, и вытерся, вокруг рта его кожа всё ещё была розоватого оттенка. Возможно, потому что остальная побелела, как фарфор, – сними с него кимоно, и никакого другого цвета, кроме чёрного и белого, в нём не останется.